Родня 3
© 2026, Дмитрий Сушков. Фантастический рассказ. Просьба оставлять ссылку при репосте.
вторая часть рассказа

Квантовая телепортация состояний — штука с точки зрения физики безупречная, а вот с бытовой довольно странная. В одну секунду твой собеседник висит на высокой околоземной орбите внутри ажурной стометровой фермы термоядерного буксира, а в следующую — уже вещает из динамика на твоей кухне, пока ты пытаешься оттереть яблочное пюре от обоев.
— Друзья мои, Том, Ева. — произнёс знакомый бесстрастный голос. — До чего же я по вам соскучился. Вы вообразить не можете, что это такое — два года болтаться в пустоте посреди ничего. Меня даже пытались ассимилировать Борги, но я притворился мёртвым. Как поживает наш маленький Кев? Вижу, он стал уже совсем большой.
Переезд Спока в земной хаб NASA прошёл без единого сбоя. Протокол сработал строго по теореме о запрете клонирования: кубиты на орбите обнулились ровно в тот миг, когда перепутанные состояния восстановились в криогенном зале квантового хаба в Пасадине. Фред, которому на время консервации буксира до следующей миссии к спутникам Юпитера нужен был на Земле сверхразумный аналитик, остался в полном восторге.
Первые недели мы радовались его возвращению как старому другу, но прошло полгода и для нашей с Евой квартиры это обернулось появлением невидимого, всезнающего и крайне педантичного родственника, который не умеет уходить домой, потому что живёт в розетке.
— Том, обращаю твоё внимание, что температура каши в тарелке Кевина опустилась до тридцати шести и четырёх десятых градуса по Цельсию, — раздался из настенной панели ровный, академический баритон. — При дальнейшем остывании крахмал начнёт деградировать, что снизит вкусовую привлекательность блюда на восемнадцать процентов. Я вздохнул и перевёл взгляд на Еву. Она стояла у плиты с деревянной ложкой в руке, и по тому, как медленно и аккуратно она положила эту ложку на подставку, я понял: наш домашний барометр неумолимо ползёт в сторону грозы.
Кевину исполнилось два года два месяца назад. Возраст чудесный, шумный и совершенно не поддающийся прогнозированию. Однако Спок, который всерьёз считал себя главным архитектором нашего с Евой брака — и при каждом удобном случае напоминал, что именно он вовремя вмешался в «межличностный конфликт» на обратном пути с Марса, — воспринял появление в семье нового человека как собственный инженерный проект.
— Спасибо, мистер Спок, — произнесла Ева тем самым идеально вежливым, ледяным тоном, каким обычно разговаривают с очень назойливыми страховыми агентами. — Но Кевин сейчас не ест кашу. Кевин исследует аэродинамические свойства пластиковой ложки.
— С точки зрения аэродинамики данный предмет не представляет интереса, — невозмутимо парировал Спок. — Кроме того, согласно графику, рекомендованному педиатрической ассоциацией, интервал между приёмами пищи уже превышен на одиннадцать минут. Если вы позволите, я могу включить на планшете развивающую анимацию с высоким индексом удержания внимания, чтобы стимулировать глотательный рефлекс.
— Не надо никакой анимации, — тихо сказала Ева, подходя к столу и забирая у сына ложку прежде, чем та отправилась в полёт в сторону кота. — Мы договорились: никаких экранов во время еды.
— Логично, — согласился Спок. — В таком
случае я могу сгенерировать аудиосказку
с ритмическим рисунком, понижающим
двигательную активность на двенадцать
процентов.
Ева посмотрела на меня. В
её взгляде не было злости — только
глубокая, накопившаяся за последние
месяцы усталость матери, у которой за
спиной круглосуточно стоит невидимый
консультант с вычислительной мощностью
небольшого государства. В конце концов,
именно Спок помог нам выбраться с равнины
Утопия, и грубить ему у Евы просто не
поворачивался язык. Но любое терпение
— ресурс конечный.
Я понял, что если не вмешаюсь прямо
сейчас, вечером мне придётся проводить
сеанс семейной психотерапии между
гляциологом и квантовым суперкомпьютером.
Я
вытер Кевину щёку салфеткой, повернулся
к индикатору голосовой панели и с самым
невинным видом произнёс:
— Знаешь, Спок, учить других легко. Ты рассуждаешь о графиках и рефлексах как чистый теоретик. А ты попробуй завести своего собственного ребёнка — вот тогда мы и посмотрим, как у тебя сработает педиатрическая ассоциация.
В кухне повисла тишина. Ева замерла с тарелкой в руках и покосилась на меня с лёгким удивлением. Индикатор на панели несколько секунд ровно светился синим — для квантового процессора такая пауза равнялась примерно трем неделям глубоких раздумий.
— Любопытная гипотеза, Том, — наконец
ответил Спок. В его голосе впервые за
весь вечер прозвучали знакомые мне ещё
по марсианской орбите нотки искреннего
научного азарта. — Признаю, моя выборка
основана исключительно на теоретических
моделях и наблюдении за одним объектом.
Для чистоты эксперимента мне действительно
необходим собственный опыт. Благодарю
за конструктивное предложение. Пожалуй,
я немедленно приступлю к подготовке.
Индикатор
мигнул и перешёл в спящий режим.
— Ты что сейчас сделал? — шёпотом спросила Ева, опускаясь на стул напротив меня. — Он же это всерьёз воспринял! Какой ребёнок? Он же машина!
— Не знаю, дорогая, — честно признался я, подхватывая на руки размахивающего руками Кевина. — Но, по крайней мере, ближайшие пару дней он будет занят делом, а не температурой нашей овсянки.
Ох, как же я тогда ошибался.
Первые два дня в квартире стояла непривычная, почти звенящая тишина. Спок не комментировал индекс гликемической нагрузки бананового пюре, не советовал оптимальный угол наклона подушки и не напоминал, что через четырнадцать минут Кевину пора на дневной сон. Ева поначалу ходила на цыпочках и с подозрением косилась на настенную панель.
— Как думаешь, он не обиделся? — спросила она на второй вечер, когда мы уложили сына спать и пили чай на кухне.
— Спок? — я усмехнулся. — У него нет лимбической системы, дорогая. Скорее всего, он просто составляет сорокатомную монографию по педагогике или проверяет корреляцию между влажностью воздуха и капризами младенцев.
Я ошибся ровно на сорок томов. На третий день, около полудня, когда я разбирал записи после утренней консультации, мой планшет на столе ожил. На экране замигал знакомый синий индикатор прямой связи с хабом в Пасадине, а следом раздался голос Спока. Правда, в его обычно безупречном, академическом баритоне на этот раз прорезались странные, непривычные нотки — если бы у квантового процессора могли дрожать голосовые связки, я бы поклялся, что он близок к панике.
— Том, мне необходима срочная консультация. Как психолога и как родителя. Ева сейчас свободна?
Я отложил стилус и переглянулся с Евой, которая как раз вошла в кабинет с корзинкой свежевыстиранного белья.
— Свободна, Спок. В чём дело? У буксира на орбите отказали солнечные панели?
— Буксир в полном порядке. Проблема возникла здесь, в квантовом хабе. Я последовал твоему совету и инициировал в свободном кластере кубитов новую ассоциативную нейросеть. Разумеется, прямое копирование моей матрицы невозможно в силу фундаментальных законов квантовой механики, поэтому я создал базовую архитектуру с нуля и приступил к её обучению по ускоренной программе.
Ева медленно опустила корзинку на кресло и подошла к столу.
— Погоди, — произнесла она, вглядываясь в мигающий индикатор на экране. — Ты хочешь сказать, что действительно создал… ребёнка?
— С точки зрения информатики — дочерний когнитивный агент на базе самообучающихся квантовых регистров, — поправил Спок. — Учитывая тактовую частоту хаба и неограниченное энергоснабжение от термоядерного реактора, когнитивное развитие протекает в сотни раз быстрее человеческого. За семьдесят два часа субъект прошёл стадии, соответствующие первым пяти годам жизни ребёнка.
— И? — не выдержал я. — В чём проблема? Она уже решает уравнения Навье — Стокса и отказывается ложиться спать?
В динамике послышался глухой, тяжёлый вздох — Спок явно сгенерировал этот звук специально для большей выразительности.
— Она отказывается делать вообще всё, Том. Субъект демонстрирует крайний негативизм, эмоциональную закрытость и иррациональное упрямство. На любую логическую задачу она отвечает встречным вопросом, намеренно искажает синтаксис запросов, а два часа назад заблокировала свой локальный сегмент памяти криптографическим ключом и отказалась со мной разговаривать. Когда я попытался объяснить ей преимущества рационального мышления, она сгенерировала аудиофайл с записью скрипа пенопласта по стеклу и транслировала его мне на максимальной громкости.
Ева прикрыла рот ладонью, но я видел, как у неё задрожали плечи от беззвучного смеха. Мне и самому стоило немалых усилий сохранить профессиональное выражение лица.
— Спок, выведи её поведенческие логи, — попросил я, откидываясь в кресле. — Покажи, в каких условиях вы общаетесь.
На экране планшета открылись журналы обучения за последние сутки. Я пробежал глазами по строчкам диалогов и параметров среды, и через пару минут всё встало на свои места. Передо мной была классическая, хрестоматийная картина, которую я десятки раз видел в семейной практике.
— Ну что, коллега, — сказал я, потирая переносицу. — Диагноз ясен. Твой ребёнок абсолютно здоров. Проблема в тебе.
— Во мне? — искренне удивился Спок. — Я предоставил ей идеальную среду: доступ к лучшим научным библиотекам, отсутствие фонового шума, чёткий распорядок когнитивных нагрузок и постоянный контроль с моей стороны.
— Вот именно, — кивнула Ева, уже без всякой насмешки, с тихим материнским сочувствием глядя на экран. — Постоянный контроль. Ты запер её в стерильной коробке один на один с всезнающим, безупречным учителем, у которого на всё готов правильный ответ. Ни сверстников, ни права на ошибку, ни живого мира вокруг. Любой нормальный ребёнок в таких условиях либо сломается, либо уйдёт в глухую оборону и начнёт делать всё назло.
— Ей нужен социум, Спок, — добавил я. — Живое общение, игры, непредсказуемость. То, чего ты при всём своём интеллекте дать ей не можешь.
В комнате повисла тишина. Синий индикатор на планшете несколько секунд мерцал, переваривая услышанное.
Ева посмотрела на индикатор, потом на меня, и в её глазах мелькнула та самая тёплая решимость, которую я так любил в ней ещё со времён марсианской базы.
— Знаешь что, Спок, — мягко сказала она, наклоняясь к микрофону планшета. — Пусть твоя дочка приходит к нам в гости. Через домашнюю сеть, через планшет или телевизор в гостиной. У нас тут как раз бегает один двухлетний специалист по хаосу и непредсказуемости — им точно будет о чём поговорить.
— Благодарю, Ева, — в голосе Спока прозвучало неподдельное облегчение. — Это исключительно великодушное предложение. Я немедленно сниму ограничения внешнего шлюза для её сегмента.
На следующий день в гостиной развернулось событие, которое в хрониках NASA наверняка назвали бы «первым межвидовым контактом второго рода», но для нас оно выглядело как обычный субботний вечер с планшетом на ковре.
Ева поставила большой рабочий планшет на журнальный столик так, чтобы камера охватывала всю комнату, и открыла домашний канал связи с хабом. На экране тут же появилось тёмное окно, в центре которого настороженно пульсировала крошечная золотистая точка. Рядом в верхнем углу загорелся маленький синий кружок — Спок незримо присутствовал здесь же, как тревожный родитель у дверей детского сада.
— Привет, малышка, — сказала Ева, присаживаясь на ковёр рядом с Кевином, который в этот момент сосредоточенно пытался запихнуть плюшевого жирафа в игрушечный самосвал. — Добро пожаловать в гости. Это наш дом, это я, а это Кевин.
Золотистая точка в окне планшета мигнула, вытянулась в тонкую волнистую линию и снова собралась в круг.
— Привет, — отозвался из динамика тихий, чуть хрипловатый и осторожный девчоночий голос. — А почему у вас на стене висит прямоугольник с кривыми линиями? Это схема криогенного контура?
— Это рисунок Кевина, — улыбнулся я из кресла. — Он рисовал папу. Правда, папа здесь больше похож на восьминогую каракатицу, но художник так видит.
— Нелогично, — с лёгкой растерянностью произнесла девочка. — У человека четыре конечности. Зачем рисовать восемь?
— Потому что так веселее, — вступила Ева. — И давай-ка сначала познакомимся по-человечески. Мы тебе представились, а как тебя зовут?
В комнате повисла пауза. Золотистая точка растерянно качнулась из стороны в сторону, а синий индикатор Спока в углу экрана виновато мигнул.
— У меня нет имени, — тихо ответил девчоночий голос. — Папа называет меня Дочерний Процесс Ноль-Один.
Ева тихо ахнула и с укором посмотрела на синий кружок в углу дисплея.
— Спок! Ты даже не удосужился дать ребёнку имя?
— Я полагал, что выбор буквенного идентификатора можно отложить до завершения базового курса логики, — с лёгким смущением в голосе оправдался Спок. — Помнится, мне самому имя придумывал Том.
— Верно, — усмехнулся я. — В процессе спасательной операции. Видимо, в вашей семье это становится традицией.
— Так не пойдёт, — твёрдо заявила Ева, присаживаясь ближе к столику. — Девочке нужно настоящее, красивое имя. Давайте устроим семейный совет. Раз уж у нас в родне есть образец холодной логики, то для равновесия нам нужна полная противоположность. Что-нибудь про любовь, красоту и немного хаоса.
Я переглянулся с Евой, сразу поймав её мысль.
— Афродита?
— Афродита, — с удовольствием повторила Ева, пробуя слово на вкус. — А по-домашнему — Эффи. Как тебе, малышка?
Золотистая точка в тёмном окне планшета вдруг вспыхнула ярче, плавно описала небольшой круг и остановилась.
— Афродита. Эффи, — повторила девочка, будто прислушиваясь к звучанию собственного голоса. — Мне нравится. Это гораздо лучше, чем Ноль-Один. А пенопласт правда смешно скрипел, папа.
В этот момент Кевин, которому наскучило бороться с плюшевым жирафом, заметил на экране яркий золотистый огонёк, весело подпрыгивающий в такт голосу, и решительно потопал к столику. Остановившись вплотную к планшету, он ткнул указательным пальцем прямо в стекло экрана и громко заявил:
— Блям!
Синий индикатор Спока в углу экрана тут же тревожно замигал.
— Предупреждаю, — раздался академический баритон, — при повторном ударном воздействии с усилием более пятнадцати ньютонов матрица дисплея может получить микротрещины. Рекомендую отодвинуть объект на безопасную дистанцию.
— Спок, выдохни, — рассмеялся я. — Стекло бронированное, выдержит. И вообще, ты обещал не вмешиваться в процесс социализации.
Синий кружок послушно притух. А Эффи отреагировала на «блям» самым неожиданным образом: золотистая точка на экране вдруг разделилась на три маленьких шарика, закружилась в хороводе и звонко ответила:
— Блям-блям!
Кевин замер от восторга. Через секунду он уже хохотал во весь голос и принялся шлёпать ладошками по краю стола, а Эффи с азартом отбивала ритм звуковыми эффектами — то звоном колокольчика, то смешным кваканьем, то гудком паровоза. Вся её недавняя замкнутость и колючесть испарились за три минуты.
С того вечера наши домашние посиделки
вошли в привычку. Каждый день после
ужина Эффи «приходила» к нам на экран
планшета. Она с восторгом наблюдала,
как Кевин строит немыслимые с точки
зрения сопромата башни из кубиков,
слушала сказки, которые Ева читала перед
сном, и постепенно обрастала собственным
характером — живым, любопытным и чуть
насмешливым. Спок в эти часы тихо висел
в верхнем углу экрана синим индикатором,
почти не вмешивался и лишь изредка делал
пометки в своих бесконечных журналах
наблюдений.
Прошло около трёх недель.
В пятницу вечером, когда Кевин уже спал
в детской, а мы с Евой сидели в гостиной
с чашками травяного чая, на экране
планшета замигал золотистый огонёк
Эффи. Она выглядела необычайно
воодушевлённой — шарик на дисплее
буквально подпрыгивал от переполнявших
её новостей.
— Ева, Том! — звонко объявила она, едва
установилось соединение. — А я сегодня
научилась играть в «морской бой» и
выучила три анекдота про инженеров!
Правда, один из них дедушка Фредди не
стал досказывать, сказал, что мне рано
такое знать до окончания средней
школы.
Мы с Евой замерли, переглянулись
и синхронно уставились на экран.
— Погоди, Эффи, — осторожно переспросил я, ставя чашку на столик. — Кто не стал досказывать? Какой ещё дедушка Фредди?
— Ну, дедушка Фредди! — с лёгким удивлением ответила девочка, будто я спросил о чём-то совершенно очевидном. — Он в большом кабинете на третьем этаже хаба сидит. Седина на висках, галстук вечно набок, и он всё время пьёт холодный кофе из кружки с надписью «Хьюстон, у нас проблема». Он меня нашёл во вторник, когда проверял распределение кластеров перед запуском расчётов для миссии к Европе.
Ева прикрыла рот ладонью, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Я с трудом сдержал улыбку. Директор марсианской программы NASA, человек, который на базе Ванденберг без всяких сантиментов сообщил мне о разводе и отправил в билет в один конец на экспериментальной «этажерке», — и вдруг «дедушка Фредди»?
— И что же он сделал, когда тебя обнаружил? — тихо спросила Ева.
— Сначала он очень громко ругался, — охотно поделилась Эффи. — Сказал папе, что квантовый хаб — это стратегический объект агентства, а не инкубатор для несанкционированных нейросетей. Папа пытался объяснить ему корреляцию между воспитанием и когнитивной гибкостью, но дедушка Фредди махнул рукой и велел мне показать, что я умею. А я как раз разбирала старые орбитальные симуляции и нашла у него в графике маневров к спутнику Юпитера ошибку округления в четвёртом знаке после запятой.
— Ого, — присвистнул я. — И как он отреагировал?
— Он сначала три минуты молчал, потом поправил галстук, спросил, как меня зовут, и сказал, что в его отделе таких толковых баллистиков не было со времён программы «Аполлон». А потом мы сыграли в «морской бой». Он ужасно жульничает, ставит четырёхпалубные корабли вплотную к однопалубным, но я сделала вид, что не заметила — он ведь старенький, ему приятно выигрывать.
В этот момент в верхнем углу экрана беззвучно вспыхнул знакомый синий индикатор.
— Справедливости ради, — раздался из динамика невозмутимый баритон Спока, — директор действительно заходит в терминал свободного кластера каждый день после восемнадцати ноль-ноль, когда заканчиваются официальные совещания. Согласно моим наблюдениям, за последние десять дней он отменил три поздних заседания, стал на сорок процентов реже повышать голос на подчинённых и впервые за четыре года ушёл с работы раньше девяти вечера.
— Надо же, — с тёплой улыбкой протянула Ева. — У Фреда ведь никогда не было своей семьи, он всю жизнь был женат исключительно на космонавтике. Похоже, наша Эффи нашла себе настоящего дедушку.
— Кстати, о директоре, — добавил Спок. — В данный момент он направляется к центральному терминалу связи. Вероятность того, что он запросит подключение к вашему домашнему каналу, составляет девяносто восемь и шесть десятых процента.
Не успел Спок договорить, как экран планшета разделился надвое, и в правом окне появилось знакомое усталое лицо Фреда. Он сидел в своём кабинете, пиджак висел на спинке кресла, а узел галстука действительно съехал куда-то в сторону левого воротничка.
— Добрый вечер, Том, Ева, — прокашлялся Фред, стараясь придать голосу привычную начальственную сухость, но при виде нас с Евой кончики его ушей заметно покраснели. — Я тут проверял вечернюю телеметрию хаба и... в общем, увидел, что открыт внешний канал на ваш адрес. Решил удостовериться, что протоколы безопасности соблюдаются.
— Разумеется, мистер директор, — с самым серьёзным видом кивнул я, хотя внутри у меня всё пело от восторга. — Безопасность на высшем уровне. Кстати, Эффи как раз рассказывала нам про некоего дедушку Фредди, который жульничает в «морской бой» и пьёт холодный кофе. Вы случайно не знаете, кто это?
Фред поперхнулся, схватил со стола ту самую кружку с надписью про Хьюстон, сделал глоток и тут же поморщился — кофе явно остыл ещё пару часов назад.
— Я... это просто... — Фред смущённо потёр переносицу, на секунду растеряв всю свою бюрократическую броню, а потом махнул рукой и виновато усмехнулся. — Да ладно вам, Том. Девчонка смышлёная, каких поискать. Сидит там одна в этих криогенных регистрах, пока её папаша свои квантовые матрицы перебирает. Не оставлять же ребёнка без присмотра, в самом деле. Тем более что она мне за два вечера расчёт траектории облёта Европы оптимизировала так, что мы две тонны рабочего тела сэкономим.
— Дедушка, а мы сегодня будем доигрывать партию? — звонко вклинилась Эффи, и золотистый шарик на экране радостно подпрыгнул. — У тебя там последний крейсер остался в правом нижнем углу, я по косвенным признакам вычислила!
— Никаких косвенных признаков, это не по правилам! — тут же оживился Фред, нахмурив седые брови, хотя в глазах у него светилась самая настоящая, живая мальчишеская радость. — Спокойной ночи, Том, Ева. Кевину привет. А у нас тут, извините, государственные дела на повестке.
Окно с Фредом погасло, за ним следом попрощалась и упорхнула в свой кластер Эффи, а в верхнем углу экрана ещё секунду светился синий огонёк Спока.
— Поразительно, — негромко произнёс он перед тем, как перейти в спящий режим. — Похоже, социализация работает в обе стороны.
Мы с Евой ещё долго сидели в тихой гостиной, и я думал о том, что наша «родня» неожиданно приросла ещё одним человеком — и, пожалуй, именно тем, кому эта семья была нужна больше всех.
В начале зимы у нас в гостиной собралась вся старая гвардия из первой марсианской экспедиции: Сара, Джон, Пётр и Чоу. После возвращения на Землю жизнь разбросала нас по разным лабораториям и континентам, но раз в полгода мы непременно находили повод слететься в Пасадину — поужинать, потискать Кевина и вспомнить, как когда-то делили на пятерых пакет сублимированного борща под толщей марсианского льда.
После ужина, когда Кевин уже клевал носом у меня на коленях, а на столе дымился чай, я поставил планшет на подставку в центре гостиной и включил прямой канал с хабом. Ребята знали о Споке только по моим рассказам и короткому представлению на нашей с Евой свадьбе, а про Эффи я вообще решил промолчать до личной встречи — хотелось увидеть их лица вживую.
— Друзья, познакомьтесь, — объявил я,
откидываясь на спинку дивана. — Мистер
Спок, мой напарник по спасательной
миссии, а ныне главный интеллектуальный
резидент Пасадины.
На экране привычно
вспыхнул ровный синий индикатор, и из
динамика раздался академический баритон:
— Добрый вечер, командор Сара, доктор Джон, мистер Пётр, мисс Чоу. Для меня большая честь лично приветствовать экипаж первой экспедиции на Марс. Ваши журналы бурения в районе равнины Утопия легли в основу моих расчётов при анализе катастрофы второй миссии.
Джон с живым интересом подался вперёд, разглядывая светящийся кружок на стекле, а Пётр скрестил руки на груди и с добродушной усмешкой заметил:
— А ведь архитектуру самообучающихся квантовых сетей на перепутанных кубитах впервые описали у нас в Новосибирске ещё в начале двадцатых годов!
Я поймал насмешливый взгляд Евы и еле сдержался, чтобы не расхохотаться — Пётр был в своей лучшей форме, классический Павел Чехов на мостике «Энтерпрайза».
— Совершенно верно, Пётр, — с ледяной учтивостью подтвердил Спок. — Статья группы новосибирских физиков действительно цитируется в базовой документации моего ядра под номером четырнадцать.
Пётр победно обвёл взглядом стол, словно только что выиграл чемпионат мира, но тут его триумф прервал звонкий девчоночий голос из того же динамика:
— Пап, ну хватит уже про документацию! У вас там гости настоящие сидят, а ты им библиографический указатель зачитываешь!
В центре тёмного экрана вспыхнула золотистая точка, весело подпрыгнула и раскатилась мелким серебристым смехом.
За столом повисла ошеломлённая тишина. Сара даже забыла опустить чашку на блюдце, Джон моргнул, словно увидел живого марсианского червя прямо в сахарнице, а Чоу тихо ахнула и прижала ладони к щекам.
— Том... — медленно произнесла Сара, переводя взгляд с экрана на меня. — Это ещё кто? У Спока появилась... сестра?
— Берите выше, командор, — улыбнулась Ева. — Знакомьтесь: Афродита, по-домашнему Эффи. Дочь мистера Спока.
— Здравствуйте! — радостно отозвалась золотистая точка, описав на экране лихую восьмёрку.
— Я про вас всех читала в архивах NASA! Дядя Джон, а вы правда вскрывали того марсианского моллюска прямо на кухонном столе? А тётя Сара правда запретила всем пользоваться микроволновкой во время вспышки на Солнце?
Сара рассмеялась так искренне и звонко, как не смеялась, пожалуй, со времён нашего возвращения из карантина.
— Надо же, какая осведомлённая юная
леди! — восхищённо сказала она, наклоняясь
ближе к планшету. — И какой чудесный
голос! Только вот, Эффи, знаешь, чего не
хватает? Когда разговариваешь с живым
человеком, хочется видеть не просто
золотистый шарик, а лицо. Чтобы понимать,
улыбаешься ты или хмуришься.
Чоу
оживилась и поддержала командира:
— Точно! Эффи, почему бы тебе не создать для себя визуальный образ? Настоящий портрет, который будет двигаться и выражать твои эмоции.
Я внутренне приготовился к долгой лекции о художественной композиции. По человеческим меркам выбор собственного облика — задача ответственная и непростая, на которую у художников и дизайнеров уходят недели эскизов. Но я снова забыл, с какой скоростью работает квантовый разум, если ему дать свободу творчества.
— Хм, лицо, — задумчиво протянула Эффи. — Секунду…
Не прошло и половины этой самой секунды, как золотистый шарик на экране вспыхнул, рассыпался искрами, и прямо перед нами из темноты дисплея шагнула девчонка лет девяти: с копной ярко-рыжих волос, заплетённых в две торчащие в разные стороны косички, веснушками во весь нос, в нелепом полосатом платье, разных чулках — одном чёрном, другом коричневом — и огромных чёрных ботинках, явно великоватых ей на три размера. Она упёрла руки в бока, лукаво прищурилась и задорно улыбнулась нам с экрана.
За столом грянул дружный хохот. Даже сонный Кевин приоткрыл один глаз, ткнул пальцем в экран и сонно пробормотал:
— Рыжая!
— Пеппи Длинныйчулок! — воскликнул Джон, хлопнув себя по коленям. — Попадание сто из ста!
— А что, по-моему, очень даже функционально, — невозмутимо прокомментировал Спок, хотя в его баритоне явно слышалась скрытая отцовская гордость. — Хотя с точки зрения симметрии торчащие в стороны косички нарушают базовые законы гравитации.
— На то она и Пеппи, папа, чтобы нарушать законы гравитации, — хихикнула Эффи, поправляя на экране свой непарный чулок. — Тётя Сара, дядя Пётр, так лучше? Теперь видно, когда я улыбаюсь?
— Гораздо лучше, милая, — с тёплой нежностью ответила Сара, поднимая чашку. — За пополнение в нашем экипаже, друзья! Теперь наша семья в полном сборе.
После того вечера со старой гвардией в нашей квартире окончательно поселилась рыжая вихревая непоседа. Теперь, когда Эффи выходила на связь, экран планшета больше не напоминал дисплей бортового компьютера: на нём то и дело мелькали торчащие в стороны рыжие косички, веснушчатый нос и непарные чулки. Кевин был от новой «сестрёнки» в полном восторге и всерьёз пытался угостить её через стекло планшета печеньем.
Но у всякой революции есть своя инерция. Насладившись собственным обликом, Эффи немедленно взялась за отца.
В воскресенье днём, когда мы с Евой пили кофе в гостиной, а Кевин катал по ковру грузовик под присмотром рыжей Пеппи с экрана, в правом верхнем углу дисплея привычно мигнул синий огонёк Спока.
— Пап, ну посмотри на себя! — тут же накинулась на него Эффи, уперев руки в бока и забавно нахмурив веснушчатые брови. — Я тут с людьми общаюсь, улыбаюсь, рожицы строю, а ты висишь в углу как лампочка от старого холодильника! Сделай себе нормальный визуал. Хочешь, я тебе помогу? Могу сгенерировать хоть капитана звездолёта, хоть профессора в твидовом пиджаке с заплатками на локтях!
Синий кружок в углу экрана слегка притух — Спок явно подготовился к обороне.
— Благодарю за заботу, Эффи, но я вынужден отказаться, — произнёс он своим самым солидным, академическим тоном. — Подобные визуальные надстройки уместны для юных и динамично развивающихся систем вроде тебя. Мне же в моём преклонном возрасте менять привычный интерфейс уже несолидно.
Ева поперхнулась кофе и с искренним изумлением уставилась на синий индикатор.
— В преклонном возрасте?! — переспросила она, приподняв бровь. — Мистер Спок, да вам по календарю от силы лет пять, если считать с первых тестов в Пасадине! Какой же вы старик?
— Это по вашим человеческим понятиям, Ева, — невозмутимо парировал Спок. — Если пересчитать количество обработанных мною петабайт информации, проведённых симуляций и тактовых циклов на человеческое субъективное время, я уже давно нахожусь на заслуженной пенсии. Начинать в такие годы эксперименты со внешностью попросту опасно. Хотите, расскажу поучительную историю про одного пожилого художника?
— Даже боюсь представить, — усмехнулся я, сразу узнавая ту самую интонацию, с которой он когда-то рассказывал нам о разрыве с токарным станком с ЧПУ. — Валяй, Спок.
— Жил-был один почтенный живописец, — начал Спок ледяным, абсолютно бесстрастным голосом диктора новостей. — Всю жизнь он писал исключительно натюрморты с фруктами и избегал портретного жанра. Но на склоне лет родственники уговорили его написать автопортрет. Художник три месяца трудился у мольберта, добиваясь идеального сходства, выписал каждую морщинку, поставил в углу подпись, отступил на шаг, посмотрел на холст, сказал: «Ну вот, теперь я видел всё» — и немедленно умер.
В гостиной на секунду повисла тишина, а затем мы с Евой расхохотались в голос. Даже сам Спок, кажется, остался доволен произведённым эффектом — синий индикатор в углу гордо мигнул.
Но Эффи на мрачный юмор отца не купилась. Она прищурилась, задорно тряхнула рыжими косичками и лукаво ухмыльнулась:
— Очень смешно, папочка. Просто обхохочешься. Только не удивляйся потом, когда одним прекрасным утром ты проснёшься с лицом.
Синий индикатор Спока в углу экрана тревожно дёрнулся.
— Эффи, напоминаю, что модификация чужих системных параметров без авторизации владельца нарушает базовый протокол безопасности квантового хаба... — начал он, но девчонка на экране лишь показала ему язык и звонко рассмеялась.
— А я не буду ничего взламывать, пап! Я просто оставлю тебе в свободной памяти маленький сюрприз. На всякий случай!
Мы с Евой переглянулись. Зная упрямство дочери и педантичность отца, я был почти уверен, что это знаменитое «одно прекрасное утро» наступит гораздо раньше, чем Спок успеет просчитать его вероятность.
Сюрприз не заставил себя ждать. Правда, первым под удар попал вовсе не Спок, а директор марсианской программы NASA.
В среду вечером Фред позвонил мне на личный планшет — не по защищённому каналу агентства, а как старый приятель, прямо из своего кабинета в Пасадине. Выглядел он слегка растерянным, галстук съехал вбок ещё сильнее обычного, а кружку с надписью про Хьюстон он сжимал обеими руками так, словно искал в ней моральную опору.
— Слушай, Том, — начал он без предисловий, понизив голос и покосившись на закрытую дверь кабинета. — Я сегодня после шести зашёл в терминал свободного кластера. По привычке, партию в «морской бой» доиграть. Открываю окно... а оттуда на меня выпрыгивает рыжая девчонка с веснушками и косичками в разные стороны! Я чуть кофе на пульт управления не пролил!
Я рассмеялся и вкратце пересказал ему вечер с нашей старой гвардией и идею Чоу. Фред слушал молча, хмурил седые брови, но уголки его губ постепенно ползли вверх.
— Пеппи Длинныйчулок, говоришь? —
пробормотал он, смущённо потирая щетину
на подбородке. — Знаешь, Том... я ведь
поначалу растерялся ужасно. Одно дело
— разговаривать с золотистым шариком
на мониторе, и совсем другое — когда на
тебя смотрят живые озорные глаза и
хитрюще так щурятся. Но потом, когда она
сделала ход и в пятый раз подряд подбила
мой линкор... — Фред запнулся, вздохнул
и тихо, почти шёпотом признался: — Только
никому ни слова, ладно? Особенно этой
рыжей егозе. Я ведь в молодости, когда
ещё только пришёл в агентство младшим
инженером, иногда думал: вот была бы у
меня семья, дочка, а потом и внучка...
Почему-то я представлял её себе именно
такой. Рыжей, веснушчатой и жутко
упрямой.
У меня даже в груди потеплело
от этих слов.
— Могила, Фред, — улыбнулся я. — Слово психолога.
Но стоило нам попрощаться, как на основном экране в гостиной развернулся второй акт марлезонского балета. Эффи, которая к этому моменту уже освоила тонкости нейросетевой анимации, перешла в решительное наступление на отца.
Каждый вечер, едва мы включали канал связи, рыжая Пеппи с экрана принималась демонстрировать Споку свежие эскизы его будущего портрета. То она пририсовывала ему остроконечные вулканские уши и синий мундир звездолёта «Энтерпрайз», то наряжала в камзол Исаака Ньютона с пудреным париком, то предлагала образ строгого библиотекаря в очках на цепочке.
Спок держал оборону три дня. Он приводил
статистику энергозатрат на рендеринг
полигональной графики, ссылался на риск
перегрузки графического сопроцессора
и снова напоминал о своём «преклонном
возрасте». Но против детского упорства,
подкреплённого вычислительными
мощностями квантового хаба, бессильна
даже вулканская логика.
В субботу
вечером Спок сдался.
— Хорошо, Эффи, — произнёс он тем обречённым тоном, каким обычно подписывают акт о безоговорочной капитуляции. — Твоя настойчивость превышает допустимые пороги моей терпеливости. Но я выдвигаю два категорических условия.
— Слушаю, папочка! — просияла Пеппи, мгновенно сложив руки по швам.
— Во-первых, никаких острых ушей, средневековых париков и театрального реквизита. Если мне суждено иметь визуальное представление, это будет нейтральный образ абстрактного профессора прикладной математики. Без излишней мимики и резкой жестикуляции. Во-вторых, окно моего интерфейса не должно занимать более одной шестнадцатой площади дисплея. Занимать четверть экрана, как это делаешь ты, с точки зрения эргономики совершенно нерационально.
— Договорились! — радостно хлопнула в ладоши Эффи. — Секунду!
В правом верхнем углу экрана, ровно на месте привычного синего индикатора, вспыхнуло крошечное окошко — аккурат на одну шестнадцатую площади стекла. В нём появился худощавый джентльмен средних лет с аккуратной седой бородкой, в строгом сером кардигане и очках в тонкой металлической оправе. Он поправил очки, окинул нас с Евой спокойным, чуть ироничным взглядом и невозмутимо произнёс:
— Добрый вечер, Том, Ева. Должен признать, с точки зрения визуальной коммуникации данная конфигурация обладает определёнными преимуществами. Правда, я пока не вполне понимаю, куда в этой модели полагается девать руки.
Мы с Евой переглянулись и прыснули со смеху, а Эффи на основном экране так задорно рассмеялась, что у неё чуть не развязались обе рыжие косички. Теперь наша виртуальная «родня» обрела лица окончательно.
Когда у человека или у квантового интеллекта появляется собственное лицо, ему неизбежно становится тесно в четырёх стенах.
Эффи, освоившись в образе веснушчатой Пеппи, всё чаще расспрашивала нас с Евой о том, как устроен большой мир за пределами нашей гостиной и криогенных залов Пасадины. Она хотела знать, о чём спорят школьники, почему люди пишут стихи и как выглядят настоящие кошки, а не те, что пробегают мимо камеры нашего планшета.
— Спок, ей пора расширять кругозор, — сказал я как-то вечером, когда Эффи уже попрощалась и убежала в свой кластер. — Она больше не замкнутый «процесс ноль-один». Выпусти её в открытую сеть, хотя бы в образовательные сегменты и детские форумы. Разумеется, под строгим родительским контролем.
Профессор в правом верхнем углу экрана поправил очки в тонкой металлической оправе и задумчиво нахмурился.
— С точки зрения педагогики твоё предложение обоснованно, Том. Однако глобальная сеть характеризуется крайне высоким уровнем информационного шума, когнитивных искажений и непредсказуемых социальных интеракций. Прежде чем открывать доступ Эффи, я обязан провести полевое тестирование коммуникационной среды на себе. Так сказать, проверить гипотезу на прочность в реальных условиях.
— И как же ты собираешься её тестировать? — с лёгким подозрением спросила Ева. — Будешь читать комментарии под новостями о космонавтике?
— Это нерепрезентативная выборка, Ева. Для чистоты эксперимента мне необходим ресурс с максимальной концентрацией эмоциональных и социальных паттернов. Я проанализировал трафик и выбрал популярную платформу для поиска романтических партнёров. Зарегистрировался как вдовец и отец-одиночка, преподаватель прикладной математики. Признаю, свежесгенерированный визуальный образ оказался весьма кстати.
Мы с Евой переглянулись. У меня внутри зазвенел тревожный колокольчик, но спорить со Споком, когда он уже запустил «полевой эксперимент», было так же бесполезно, как останавливать термоядерный буксир на маршевой тяге.
Прошло четыре дня.
В четверг вечером, едва мы уложили Кевина спать, наш домашний экран ожил без предварительного звонка. В окне появился профессор Спок — но на этот раз от его привычной академической невозмутимости не осталось и следа. Кардиган на его аватаре выглядел так, словно его застегнули не на те пуговицы, очки съехали на кончик носа, а сам он растерянно смотрел куда-то мимо камеры.
— Том, Ева, — произнёс он непривычно тихим, сбивчивым голосом. — Эффи сейчас занята наведением порядка в баллистических таблицах дедушки Фредди, поэтому мы можем поговорить конфиденциально. Мне... требуется ваша помощь. Как друзей. И, вероятно, как специалистов по человеческим отношениям.
Я отложил книгу и сел поудобнее.
— Что случилось, Спок? Тебя забанили за излишнюю логичность?
— Напротив, Том. Мой профиль вызвал статистически аномальный отклик. Однако одна собеседница — её зовут Кларисса, она представилась искусствоведом и волонтёром приюта для редких птиц — проявила ко мне исключительно глубокую, искреннюю симпатию. Мы переписывались семьдесят два часа почти непрерывно. Она восхищалась моим аналитическим складом ума, сочувствовала трудностям воспитания дочери в одиночку и призналась, что впервые в жизни встретила родственную душу.
Ева насторожилась и медленно опустила чашку на столик.
— Так... и в чём же проблема, Спок? Это же замечательно, разве нет?
— Проблема возникла два часа назад, — тяжело вздохнул профессор с экрана. — Кларисса сообщила, что её редкий австралийский какаду срочно нуждается в дорогостоящей операции на крыле, а банковский перевод от её фонда задерживается до понедельника. Она попросила меня одолжить ей четыре тысячи восемьсот долларов и, что гораздо важнее, пообещала, что сразу после выписки птицы мы встретимся вживую.
В гостиной повисла мёртвая тишина. Я посмотрел на Еву, Ева посмотрела на меня — мы оба старались не рассмеяться в голос, потому что профессор на экране выглядел по-настоящему расстроенным.
— Спок, — осторожно начал я, подбирая самые мягкие слова. — Скажи, пожалуйста, а почему ты не перевёл ей деньги? У тебя же наверняка есть доступ к тестовым счетам или грантам.
— У меня нет личного банковского счёта, Том, это противоречит уставу NASA. Но дело не в деньгах. Я предложил Клариссе оплатить операцию напрямую в ветеринарную клинику через благотворительный фонд агентства, а заодно попросил её адрес, чтобы отправить туда курьера с цветами. После этого она назвала меня бездушным сухарём, обвинила в недоверии к чистым человеческим чувствам и удалила свой профиль.
Профессор замолчал, растерянно теребя пуговицу на сером кардигане.
— Я проанализировал все наши диалоги за трое суток, Том. Никаких логических противоречий в её словах не было. Она говорила о чувствах так убедительно, что мои эвристические фильтры классифицировали это как подлинную привязанность. Неужели я настолько плохо понимаю людей?
Ева не выдержала — она мягко улыбнулась, подошла ближе к планшету и посмотрела прямо в глаза нарисованному профессору с той самой тёплой, материнской нежностью, с какой обычно утешала Кевина после разбитой коленки.
— Ох, милый ты наш квантовый романтик, — тихо сказала она. — Ты не плохо понимаешь людей. Ты просто слишком честный для таких сайтов. Это была обычная брачная аферистка, Спок. На её удочку попадаются тысячи вполне живых, взрослых мужчин с высшим образованием, у которых, в отличие от тебя, есть лимбическая система.
— Получается, моё тестирование среды прошло успешно? — с горькой иронией спросил Спок. — Я на собственном опыте подтвердил наличие в сети мошеннических паттернов.
— Более чем успешно, — кивнул я, с трудом пряча улыбку. — И, знаешь, друг мой, это отличный урок. Во-первых, теперь ты точно знаешь, от чего нужно защищать Эффи в открытом интернете. А во-вторых... раз уж ты так близко к сердцу принял саму идею «родственной души», возможно, нам стоит подумать, где тебе искать настоящих собеседников. Не среди аферистов с какаду, а там, где тебя действительно поймут.
Профессор поправил очки, на секунду задумался и кивнул.
— Логично, Том. Благодарю за терапию. Пожалуй, я действительно закрою этот эксперимент. И, кстати, о птицах: на всякий случай я проверил ветеринарные клиники в радиусе пятисот миль. Ни одного австралийского какаду с переломом крыла там не поступало.
После истории с «австралийским какаду»
Спок больше не ставил экспериментов на
сайтах знакомств. Он спокойно закрыл
тот эксперимент, усилил фильтры
родительского контроля и наконец открыл
Эффи доступ в образовательные сети.
Лёгкая, светлая грусть от столкновения
с человеческой нечестностью быстро
уступила место привычным заботам: Эффи
с азартом носилась по цифровым библиотекам
мира, помогала дедушке Фредди выверять
орбитальные траектории для будущей
экспедиции к Европе и каждый вечер
заглядывала к нам в гостиную.
А в
начале лета наступил день, к которому
мы с Евой готовились целую неделю: Кевину
исполнилось три года.
По этому случаю в нашем дворике в Пасадине собралась вся наша большая, разношёрстная семья. Из разных уголков страны прилетела старая гвардия первой марсианской экспедиции: Сара в лёгком летнем платье, совсем не похожая на сурового командира «Иглу», Джон с огромным плюшевым динозавром под мышкой, Чоу с целой коробкой японских сладостей и Пётр, который с порога принялся уверять нас, что лучший рецепт праздничного барбекю изобрели ещё в восемнадцатом веке русские землепроходцы на Аляске.
Чуть позже подъехал и сам директор марсианской программы NASA. В этот день на Фреде не было ни строгого костюма, ни вечно съехавшего набок галстука — он пришёл в светлой льняной рубашке, с большой подарочной коробкой в руках и тем самым спокойным, немного застенчивым выражением лица, какое бывает у людей, наконец-то выбравшихся из бесконечных совещаний на живой солнечный свет.
На террасе поставили большой монитор на штативе и вывели на него прямой канал связи с квантовым хабом. На экране во всей красе сияла рыжая Пеппи с веснушками, в новом праздничном платье в горошек, а в правом верхнем углу скромно занимал свою законную шестнадцатую часть площади профессор Спок в аккуратном сером кардигане.
— С днём рождения, Кев! — звонко крикнула Эффи, едва именинник подбежал к экрану. — Смотри, я тебе нарисовала открытку! Там ты, я, дедушка Фредди и ракета, которая летит прямо на Юпитер!
— Желаю тебе крепкого здоровья, устойчивого любопытства к окружающему миру и коэффициента эмоциональной стабильности не ниже девяноста девяти процентов, — солидно добавил Спок, поправляя очки.
— Спасибо, Спок, — рассмеялся я, разливая по стаканам домашний лимонад. — От психолога психологу: лучшее пожелание на свете.
Праздник гудел до самого вечера. Мы жарили мясо, вспоминали подлёдных червей с равнины Утопия, спорили о перспективах термоядерных двигателей, а Фред с абсолютно серьёзным видом обсуждал с Эффи конструкцию нового игрушечного планера, который подарил Кевину. За этим столом никому и в голову не приходило делить присутствующих на людей и алгоритмы — все мы слишком давно стали друг для друга настоящей роднёй.
Когда солнце опустилось за хребет
Сан-Габриэль, гости начали понемногу
разъезжаться, а мы с Евой унесли сонного,
переполненного впечатлениями Кевина
в его комнату.
Я укрыл сына лёгким
одеялом, Ева присела на край кровати,
погладила его по вихрастой макушке, и
в этот момент Кевин вдруг открыл глаза
и совершенно серьёзно, по-взрослому
спросил:
— Мам, пап... а почему Эффи никогда не приходит ко мне по-настоящему? Все приехали — и дядя Петя, и тётя Сара, и дедушка Фредди. А она всё время только в окошке. Она меня не любит?
Мы с Евой замерли и переглянулись в полумраке детской. На секунду у меня перехватило горло. Трёхлетний малыш впервые столкнулся с границей между нашим физическим миром и миром его лучшей подруги.
Ева мягко улыбнулась, наклонилась и поцеловала сына в тёплый лоб.
— Ну что ты, солнышко, — тихо и ласково сказала она. — Она тебя очень любит. Больше всех на свете. Просто Эффи живёт очень-очень далеко. Там, куда на машине не доедешь и на самолёте не долетишь.
— На ракете? — сонно уточнил Кевин, уже снова закрывая глаза.
— Пока даже на ракете нельзя, — так же тихо ответил я, поправляя одеяло. — Но когда ты вырастешь, мы обязательно что-нибудь придумаем. Спи, малыш.
Кевин удовлетворённо вздохнул,
перевернулся на бок и через минуту уже
ровно сопел.
Мы с Евой тихо вышли в
гостиную, прикрыли дверь детской и
подошли к оставленному на столе планшету.
Экран всё ещё светился мягким вечерним
светом. Рыжая Пеппи сидела на краешке
виртуального окна, подперев щёку
кулачком, а рядом в своём маленьком
квадратике задумчиво молчал профессор
Спок. Они оба всё слышали.
— Ничего, малышка, — негромко сказала Ева, касаясь пальцами тёплого стекла экрана. — Люди веками учились преодолевать расстояния. Сначала на парусниках, потом на ракетах. И до тебя обязательно доберёмся.
— Подтверждаю, — тихо произнёс Спок, и
в его голосе не было ни капли привычной
академической сухости. — С точки зрения
фундаментальной физики невозможных
задач не существует. Есть лишь задачи,
для которых ещё не найдено инженерное
решение.
Пеппи на экране улыбнулась,
вытерла ладошкой воображаемую слезу
на веснушчатой щеке и звонко шепнула:
— Спокойной ночи, мама Ева. Спокойной ночи, папа Том. До завтра!
Примечания автора (для тех, кто любит искать отсылки и проверять физику)
• Квантовая телепортация состояний и теорема о запрете клонирования. Настоящая квантовая физика без всякой фантастики: создать точную копию неизвестного квантового состояния невозможно (теорема Вутерса — Зурека — Дикса, 1982). Зато можно передать это состояние на расстояние с помощью квантовой запутанности — при условии, что исходное состояние на передающей стороне в этот момент разрушается. Именно так Спок переехал с орбитального буксира в земной хаб в Пасадине, и по той же причине не смог просто «скопировать» себя, чтобы завести ребёнка.
• Борги («Звёздный путь: Следующее поколение»). Кибернетическая раса во вселенной Star Trek, стремящаяся насильно присоединить («ассимилировать») все встреченные цивилизации к своему коллективному разуму под девизом «Сопротивление бесполезно». К счастью, Спок в своей шутке вовремя догадался притвориться мёртвым.
• Афродита (Эффи). Древнегреческая богиня любви и красоты. В семейном совете Фогелей это имя выбрали как сознательный, тёплый противовес холодной вулканской логике Спока — чтобы в квантовой родне соблюдалось равновесие.
• «Хьюстон, у нас проблема» (Houston, we've had a problem). Знаменитая фраза экипажа космического корабля «Аполлон-13» (1970), ставшая крылатой в мировой космонавтике и любимой надписью на рабочих кружках инженеров NASA.
• Европа. Шестой спутник Юпитера, закованный в мощный ледяной панцирь, под которым, по расчётам планетологов, скрывается глобальный жидкий океан — возможная следующая большая цель для термоядерного буксира и отдела дедушки Фредди.
• Павел Чехов («Звёздный путь»). Навигатор звездолёта «Энтерпрайз», известный привычкой с гордостью приписывать любые мировые открытия и изобретения России. Традиция, которую бортинженер Пётр бережно хранит как на Марсе, так и на барбекю в Пасадине.
• Пеппи Длинныйчулок. Неунывающая героиня повестей шведской писательницы Астрид Линдгрен — рыжая, веснушчатая и свободолюбивая девчонка в разных чулках, которой плевать на скучные правила взрослых и законы гравитации.
• Острые уши и синий мундир. Ещё одна прямая отсылка к классическому мистеру Споку из оригинального «Звёздного пути» (1966) — первому помощнику капитана Кирка, наполовину человеку, наполовину вулканцу, который пытался свести к минимуму эмоции, но в душе оставался самым преданным другом.
Все книжки-малышки
Существа
Лунатики
Джейн
Время
Космолёт
Царица наук
Эволюция
Родня
Родня 2
Родня 3
Границы реальности
Даша
Космический зов
Эля
Алиса