Родня 2

Путь домой прошёл без особых происшествий. Один раз вспышка на Солнце заставила нас развернуть корабль кормой к светилу и скрыться в радиационном убежище, но космическая буря в итоге прошла стороной. Всем уже опостылели сублимированные пайки, а каждый член экипажа спит и видит, как вернётся в родные пенаты и обнимет близких людей. Сам я спокойно отношусь к вопросам еды. Поел и поел, значит ещё поживу. Кулинарное разнообразие не вызывает у меня лишних эмоций. Чего не сказать о Петре, чьи рассказы о борще и пельменях уже начинают утомлять. Я не могу избавиться от ощущения, что он подсознательно играет роль Павла Чехова. Внешне, конечно, никакого сходства нет, но я опасаюсь, что репризы в стиле «а вот у нас в России...» могут начать раздражать экипаж. Но пока настроение у всех боевое. Все интенсивно занимаются на тренажёрах, чтобы быть в форме после приземления. С другой стороны, заняться в восьмимесячном полёте больше особенно нечем. Рутинный контроль систем корабля, совместные просмотры фильмов и сериалов, физкультура — вот и весь распорядок дня. Наши марсианские находки тщательно упакованы и заморожены в жидком азоте, о чём очень переживает Джон, который страстно желает провести хотя бы парочку дополнительных исследований. Сам я просто много читаю. «Анна Каренина» оставила у меня в душе крайне тягостный осадок. Индуцированное обществом чувство вины, крайне разрушительное для личности, привело Анну к печальному концу. У меня самого жена — прекрасный человек, не могу дождаться встречи с нею!

Для нашей посадки предусмотрено три варианта: корабль приземляется целиком на посадочную платформу, три отдельных посадочных капсулы приводняются в Тихом океане, либо мы стыкуемся с МКС2, откуда нас затем по очереди доставляют на Землю. NASA выбрало вариант с капсулами как самый надёжный и отработанный. В третью капсулу мы погрузили образцы, а в оставшиеся две сели сами. Корабль пока останется на орбите, как потенциально заразный.

Мы для шутки кинули жребий, кому в какую капсулу садиться, надели скафандры и отправились домой. Ну как домой. Нас списали в пятую категорию с ограниченным возвратом — это значит строжайший карантин на три недели без права выйти за герметичный контур. В принципе, это понятно. Мы так или иначе контактировали со внеземной жизнью, лишний риск никому не нужен. Но если посмотреть с другой стороны, мы уже отбыли срок восемь месяцев и все живы-здоровы. Однако не мне судить. Джон нахмурился и сказал, дескать, правила есть правила.

После приводнения нам не разрешили даже открыть шлемы посадочных скафандров. Капсулы целиком подняли на борт авианосца, нас выпустили люди в костюмах биологической защиты, опрыскали дезинфектором, погрузили в вертолёты с герметичными переборками по одному человеку в каждый и отвезли на базу Ванденберг, где нас уже ожидал карантинный бокс. Если вы никогда не были на базе Ванденберг, не жалейте об этом. Это довольно унылое место, вдобавок к чему любоваться суровыми скалами и густыми тихоокеанскими туманами мы могли лишь через толстые пуленепробиваемые стёкла места нашего временного содержания.

Неразговорчивые люди в биозащите помогли каждому из нас снять скафандры, показали что к чему и развели по индивидуальным отсекам. Впервые за долгое время мы могли остаться наедине с собой. Непривычное чувство. Впрочем, двери не заперты. Ходить в гости не запрещено. Единственное, куда нас попросили не заглядывать без нужды — это смежный бокс за стеклянной переборкой, где в клетках суетились белые мыши. По протоколу им предстояло стать живым индикатором того, не привезли ли мы с Марса какую-нибудь чуму. Но сегодня надо привести себя в порядок, выспаться, ведь завтра встреча с близкими, пресс-конференция, надо будет что-то сказать господину Президенту про оказанную честь, ну вы знаете как это делается.

В комнате за толстым стеклом собралось десятка три встречающих. Самые близкие и дорогие люди. У всех на лицах неподдельное выражение счастья. Прямо на меня смотрит мой брат. Он улыбается и машет рукой. Жены нет. Заболела? Не смогла приехать? Всё может быть, ещё рано переживать.

Но не переживать я не мог. Пресс-конференция прошла для меня в каком-то фоновом режиме. Отдувались за всех Сара, ей положено, и Джон. Господин Президент произнёс положенные случаю слова о новых рубежах, затем директор NASA предложил журналистам перейти в конференц-зал, чтобы дать астронавтам возможность отдохнуть. Отдых нам и в самом деле был нужен после месяцев в невесомости.

— Томас, на вас лица нет. Что случилось? — спросила Сара, когда журналисты удалились.

Я объяснил причину.

— Вы рано начали беспокоиться. Уверена, завтра всё образуется. А пока отдыхайте!

Интересно, кто из нас психолог? Люди просто обожают давать дежурные советы на грани банальности. Я поблагодарил, ушёл в свой отсек и прилёг. А что ещё делать, тем более, что гравитация совершенно немилосердна. Минут через десять в дверь постучали.

— Открыто, войдите, — произнёс я.

В отсек вошёл директор программы в костюме биозащиты. Я отметил для себя, что костюм не того же вида, что у встречавших нас на палубе людей. Этот был полностью замкнутого типа, не только не пропускающий воздух внутрь, но и не выпускающий его наружу, защита высшей категории. Должна быть веская причина, чтобы так проникнуть в карантинную зону.

— Здравствуйте, мистер Фогель. Не вставайте, — сказал директор, увидев мою попытку.

Но я всё же сел на кровати.

— Том, буду краток. У меня две новости и обе плохие. Начну с первой.

У меня перехватило дыхание. Директор никогда не славился особой деликатностью.

— Не хватайтесь за сердце. Миссис Фогель жива и здорова. Но она больше не Фогель.

Директор вкратце рассказал, что жена подала на развод в каком-то захолустном техасском суде, сославшись на длительное фактическое раздельное проживание. По факту это было чистой правдой, хоть она не потрудилась рассказать судье, где именно и как я проживаю. Уведомление о разводе пришло на электронную почту в NASA, и за дело взялся юридический отдел агентства. Уже юристы заблокировали попытки отсудить мою недвижимость. Удар ниже пояса, вот как я могу это назвать. Да и любой другой мужчина, пожалуй, так скажет.

Оглядываясь назад, я понимаю, что всё начало происходить задолго до экспедиции. Какие-то странные брошюрки, в которых говорилось о том, что божьему человеку не место в космосе. Жена тогда отшучивалась, что просто на улице раздавали, она хотела выкинуть, да позабыла. Со слов директора, это был бродячий проповедник, который завлекал женщин своей харизмой. Юристы выследили его, но поделать ничего не могли, никаких законов он не нарушал.

— Простите, Том, что переписку с экспедицией нам пришлось фабриковать, а с вашего брата взять обещание не разглашать. Если вы захотите, мы сможем устроить вам встречу с бывшей миссис Фогель, но я почему-то думаю, что такого желания у вас нет.

Такого осмысленного желания у меня и в самом деле не было. На животно-инстинктивном уровне хотелось посмотреть ей в глаза и закричать что-то вроде «как ты могла?», но я отлично знаю, что подобное полностью лишено смысла. В ответ польются встречные обвинения разной степени абсурдности. За свою практику я знал лишь один случай полностью экологичного расставания, в котором не было ни капли обмана, лицемерия и упрёков. Два глубоко интеллигентных человека осознали, что им не по пути. Я не знаю только, была ли у них любовь.

— А другая новость?

— Мы потеряли связь со второй экспедицией за два дня до вашего возвращения. Общественность пока не знает. Президент в курсе. Доктор Фогель, я здесь для того, чтобы официально предложить вам принять участие в экстренной миссии на Марс. Вы отлично знакомы с картиной на местности. Агентство понимает, что вы только что вернулись, но обстоятельства таковы, каковы они есть. Если мы не узнаем причину гибели второй экспедиции, а вероятность этого крайне высока, что мы будем уточнять по мере сил и возможностей, программе конец. Вы не должны давать согласие прямо сейчас. Я пришлю все детали на ваш планшет. Ознакомьтесь, подумайте. Сообщите о своём решении послезавтра. Если откажетесь, полетит дублёр, который заведомо хуже подготовлен. Посоветуйтесь с товарищами по экипажу. Я вас не тороплю, но времени у нас в обрез.

С этими словами директор сухо попрощался и вышел. Через пару минут пискнул планшет.

«Заведомо хуже подготовлен». Что это было? Скрытая лесть, неловкий шантаж или настоящая необходимость? Я включил планшет.

— Чистое самоубийство, — воскликнула Сара, — это не космический корабль, а этажерка братьев Райт.

— Двигатель придумали в России, — вставил Пётр.

Оба они были правы, каждый по-своему. Макет работающего термоядерного двигателя, подобного тому, что установлен на «этажерке», разработали и испытали в Новосибирске ещё 20 лет назад, об этом прямо написано в спецификациях, которые прислал директор программы. Сама экспериментальная ракета, хоть и превосходила по длине наш собственный корабль, больше походила на ажурную Эйфелеву башню. Чоу, до этого хранившая молчание, просто добавила, что это красиво. Джон вспомнил про радиолярий.

Сам корабль амбициозно разрабатывался для полёта к Каллисто с возможностью высадки на поверхность одного человека. Каллисто — это спутник Юпитера. Глубоко под поверхностью спутника, как считают учёные, плещется океан солёной воды, в чём всем очень хочется убедиться. Ракета идеально подходила для целей миссии, какими бы они ни были, будь то втыкание флага или серьёзные исследования. Впрочем, одно не мешает другому.

Настоящий термоядерный двигатель, наконец, почти решил главную проблему полётов в Солнечной системе. Движение не по баллистической траектории, а с постоянным ускорением, позволяет достичь Юпитера всего за два-три месяца, в зависимости от взаимного положения планет. И ракета это уже сделала дважды: один полёт к Юпитеру и один к Сатурну, причём с членом экипажа, мистером Джоном Доу. Мистер Доу — это манекен, в человекообразном теле которого смонтировано множество датчиков, бьётся «сердце», качается «кровь».

Почему почти, спросите вы? Термоядерный двигатель имеет сумасшедший удельный импульс, но при этом прискорбно низкую тягу. Он ускоряется крайне медленно, обычная улитка по сравнению с ним настоящий спринтер в рывке. Но он делает это постоянно, а улитка быстро устаёт.

Полезной нагрузкой ракеты является жилой модуль, по совместительству отделяемый спускаемый аппарат. Сама ракета ни при каких условиях не смогла бы совершить посадку на сколько-нибудь уважающую себя планету. Спускаемый аппарат имеет обычные химические двигатели на старом добром гидразине, ничего лучшего для космоса за сотню лет так и не придумали. Если совсем просто, гидразин и окислитель выдавливаются в камеру сгорания, где самовозгораются и возникает тяга. Предлагались тысячи улучшений этой схемы, но безотказная простота победила.

Это отлично работает для Каллисто с его крайне низкой силой тяжести в восемь раз меньше земной и практически полным отсутствием атмосферы. Аппарат легко совершает посадку, после чего у него остаётся приличный запас топлива на взлёт и стыковку с ракетой. Но с Марсом этот трюк не работает. Сила тяжести на Марсе втрое выше, чем на Каллисто, Марс просто больше и массивнее. И у Марса есть атмосфера, пусть совсем жиденькая. Атмосфера хороша для торможения при посадке, но очень мешает взлёту. Поэтому посадочный аппарат сейчас доделывают для моей миссии. К нему прикрепляют тепловой щит (отработанная технология), устанавливают другие топливные баки, ну и всякое разное по мелочам. Я сказал «для моей миссии», потому что уже решил. На Земле меня сейчас ничего не держит, кроме гравитации.

— Друзья, я лечу.

Мы каждый день рассматриваем спутниковые данные, фотографии места, где ещё недавно были сами. Там нет почти никаких изменений. Шевелится только модуль, очищающий солнечные панели, от которых и подзаряжает себя. Вероятно, в момент катастрофы он занимался этим в автономном режиме, и потому уцелел. Каких-то очевидных повреждений не видно, как и тел членов экспедиции. Атомный реактор перешёл в безопасный режим и энергию не выдаёт. Об этом можно судить по инфракрасным снимкам. Радиатор реактора излучает минимум тепла, которое соответствует холостому ходу. На обоих кораблях сработали аварийные термоэлектрические генераторы, питающие компьютер и системы, предотвращающие выкипание топлива. Но связь с кораблями отсутствует. От этой безрадостной картины наша команда впадает в уныние, что вполне понятно. Между тем наше заключение близится к концу. Белые мышки живы и здоровы, а мы сами уже вполне адаптировались к цепким лапкам земного тяготения.

За мной прислали целый вертолёт. Я попрощался с друзьями, мы все дали торжественные обещания оставаться на связи, и отправился в Пасадину, JPL, инженерное сердце NASA. Пасадина — полная противоположность базе Ванденберг. Самая, пожалуй, живописная местность в Калифорнии. Город примыкает к хребту Сан-Габриэль. Каньон Арройо-Секо, проходящий через западную часть города, предлагает красивые виды, пешеходные тропы и знаменитый арочный мост Колорадо-стрит. В саму лабораторию вас не пустят, это охраняемая территория. Но туда можно заранее записаться на экскурсию.

— Здравствуйте, доктор Фогель, — вышел мне навстречу директор программы.

— Просто Том, отбросим ненужные формальности.

— Хорошо. Тогда я для вас Фред. И у меня опять не самые лучшие новости.

По словам Фреда, мне никак не хватит топлива для взлёта с Марса даже с новыми баками. Посадка пройдёт отлично, но на неё расходуется горючее. Пустой модуль взлетит, а с человеком уже нет. Орбитальная механика и уравнение Циолковского неумолимы. Не хватает четырёх-пяти сотен метров в секунду характеристической скорости. Но у JPL есть решение. Инженеры предлагают снять топливные баки кораблей, оставшихся на поверхности, точнее, с их двигателей ориентации. Баки полностью унифицированы, поэтому проблем быть не должно. Придётся попотеть, конечно. Один полный бак имеет массу около 150 килограммов, на Земле я такой и с места не сдвину, но на Марсе он весит уже 57 кг. Перенести бак в скафандре я, конечно, не смогу, но на тележке перевезти его совсем не трудно. А если я смогу оживить ровер, можно будет перевезти сразу два бака. Главное, не уронить их. Мы проведём цикл тренировок на макетах и в бассейне нейтральной плавучести.

— А сейчас, — сказал Фред, — я хочу познакомить вас со вторым членом экипажа.

— Компьютер, это JPL, каков статус?

— Все системы функционируют в заданных параметрах. Незначительное повышение выходной мощности солнечных батарей, объяснимое близостью к Солнцу в период максимального сближения. Запасов рабочего тела и термоядерного топлива недостаточно для планируемой миссии. Требуется дозаправка.

У меня отвисла челюсть. Никогда прежде мы не ставили на космические корабли полноценные системы искусственного интеллекта. Бортовые вычислители, да. Разные блоки автоматического сближения или посадки, да. Но не ИИ. Я никогда не задумывался, почему так. Ведь не боимся же мы, в самом деле, истории с HAL 9000?

— Компьютер, познакомься со своим напарником. Это доктор Фогель.

— Здравствуйте, доктор Фогель. Рад знакомству. С нетерпением ожидаю встретить вас на борту.

Мне показалось, или в голосе компьютера прозвучали эмоции?

— Том, вы ещё успеете вдоволь пообщаться со своим пилотом. Он бывает болтлив. А сейчас я провожу вас в тренировочную зону.

Дальше начались утомительные тренировки. Пару раз я всё-таки уронил бак, весящий как на Марсе. Если бы бак был настоящим, его повреждение при падении могло бы привести к неприятным последствиям. Компоненты гиперголического топлива настолько активны и токсичны, что меня не защитил бы даже скафандр. Конечно, эти баки довольно надёжны и повредить их совсем непросто, но если неудачно уронить на острый камень… На Марсе мне предстояло снять шесть пустых баков и установить новые. Самым трудным было поднять бак с помощью ручной лебёдки и закрепить на месте. Никто никогда не предусматривал, что такая операция будет делаться вручную. Я самоотверженно тренировался снова и снова. Ну что значит самоотверженно. В конце концов, от этого непосредственно зависит моя жизнь. Через неделю я научился демонтировать и устанавливать непослушные ёмкости с закрытыми глазами. Разумеется, в скафандре.

Тренировки в бассейне нейтральной плавучести подарили мне ощущение корабля как целого. Я уже бывал в этом бассейне перед первым полётом, но здесь было нечто новое. Представьте себе стометровую металлическую ферму, на одном конце которой установлен тот самый термоядерный двигатель, по виду неожиданно маленький. Метрах в десяти от двигателя экран радиационной защиты. Он тоже невелик, сама реакция использует гелий-3 и практически не производит нейтронов, однако при зажигании возможны выбросы этих частиц. Дальше расположены баки, снова баки, и, наконец, жилой отсек на максимальном удалении от реактора. Сара права, это этажерка. Ума не приложу, зачем мне эти тренировки. Я совершенно точно не собираюсь выходить в открытый космос. Но правила есть правила, как говорит Джон.

Между тем часики тикают. Марс удаляется от Земли по своей орбите. Хотя на самом деле всё наоборот. Это именно Земля движется по орбите быстрее Марса. Но как бы то ни было, расстояние между пунктами А и Б неумолимо растёт. Пора отправляться в путь.

Модуль (настоящий, а не тренировочный макет) установлен на ракете на мысе, ручная лебёдка, мой главный инструмент, надёжно закреплена на стене модуля, скафандр прикреплён к ложементу, а сам я уютно расположился внутри него. Знаете, меня успокаивают и расслабляют такие моменты, когда все волнения и бесчисленные тренировки позади, от тебя больше ничего не зависит, а если что-то пойдёт не так, сработает система аварийного спасения. Или не сработает.

Взлёт прошёл без приключений точно по графику, вторая ступень вышла на траекторию сближения с буксиром, как его официально называют в агентстве, и спустя пять часов после старта я услышал в наушниках: «Здравствуйте, мистер Фогель. Говорит ваш пилот. Пожалуйста, приготовьтесь к процедуре стыковки». Я подтвердил, хотя готовиться мне было особенно не к чему. Модуль причалил к отведённому ему месту, механизмы подтвердили надёжную фиксацию, и миссию можно было уже назвать почти начатой. Я доложил в ЦУП об успешной стыковке. Чистая формальность, они об этом знали раньше меня. Какой-то шутник в Хьюстоне поставил песню «Space Oddity». Это не смешно, и никакой я не майор. Велел компьютеру начать проверку систем. Лишняя, ненужная и поспешная команда. У компьютера и так постоянно всё под контролем. Мы готовы к старту, как только ЦУП подтвердит безопасность переходной орбиты. Ракета с термоядерным двигателем разгоняется не так, как с химическим. Она делает это по расширяющейся спирали, постепенно удаляясь от Земли и плавно набирая вторую космическую так, чтобы в строго рассчитанный момент перейти на межпланетную траекторию. Подтверждения пришлось ждать два часа. Компьютеры на Земле тщательно проверяли вероятности столкновения с другими спутниками и космическим мусором на переходной орбите. Эта вероятность мала, но никогда не равна нулю. В конце концов это случилось. Так и хочется сказать «взревели двигатели», но нет. Я фактически ничего не почувствовал. Только на панели загорелась зелёная лампочка, показывающая, что мы уже в пути. Мониторы всё так же демонстрировали проплывающую внизу Землю с установленных снаружи камер. Панель показывает ускорение 0.02 g.

— Мистер Фогель, говорит ваш пилот. Мы выйдем в межпланетное пространство через двадцать девять часов. Мистер Доу всё время полёта оставался в скафандре. Опасаюсь, что вам это может показаться неудобным. Вы можете безопасно снять скафандр через четыре с половиной часа, когда мы пролетим область максимальной плотности орбитального мусора.

— Благодарю за предупредительность, пилот. Разбудите меня через четыре часа.

Будильник прозвонил спустя пять часов.

— Мистер Фогель, говорит ваш пилот. Простите, что разбудил позже назначенного времени. Я не хотел, чтобы вы снимали скафандр, пока мы не пролетим нижний пояс Ван Аллена, наиболее опасный для человека. Наша капсула имеет дополнительную защиту от радиации. Между её двойными стенками залит парафин, смешанный с бором. Это довольно эффективная защита, но я решил, что раз уж вы всё равно в скафандре, лишняя защита вам не повредит. Теперь можно сменить форму одежды, если пожелаете.

Я, разумеется, пожелал. До чего же он учтив. Многим людям бы такому поучиться, хотя бы Фреду. А ещё я пожелал подкрепиться. Когда я последний раз питался? Часов за восемь до старта, а затем было только странное пюре через трубочку в скафандре.

— Пилот, а что у нас на обед? У астронавтов есть давняя традиция: плотно пообедать перед выходом в межпланетное пространство. Не пообедать — плохая примета.

— Вы, наверно, шутите, мистер Фогель. Такой традиции не существует.

— Существует. Я её только что изобрёл!

— Вы не можете просто так изобрести традицию. Для этого необходимо, чтобы достаточное число представителей определённой социальной группы, в данном случае это астронавты, соблюдали некий ритуал в течение исторически значимого периода времени.

Вот же чёртов логичный сукин сын! Я лечу на миссию, где меня с высокой вероятностью ждёт печальный финал, а он мне нотации читает. Кого-то он мне очень напоминает.

— Пилот, отныне у тебя есть имя собственное. Тебя зовут мистер Спок.

— Принято. Должен ли я теперь называть вас капитаном Кирком?

Он шутит или это просто логические цепи?

— Нет, просто Том и никаких майоров. И что на обед?

А на обед были всё те же сублимированные пайки. Их на одном заводе штампуют? Впрочем, от голода точно не умру. Я наугад выбрал ризотто. Преимущество постоянного ускорения, пусть и мизерного, в том, что тарелку можно поставить на стол. Наловчившись, можно есть так, чтобы еда не разлеталась по всему отсеку. В полной невесомости это опасно, так как висящие в воздухе крошки еды могут попасть в дыхательные пути. Здесь же они медленно, но верно осядут на пол.

— Спок, а теперь я хочу ромуланский эль и чашку рактаджино с двойным сахаром.

— Кофе, Том, вы можете получить в соседнем от пищевого диспенсере. К сожалению, алкогольные напитки на борту нашего звездолёта не предусмотрены.

Звездолёта? Он что, принял игру? Звучит как вызов.

— Спок, как ты оцениваешь шансы нашей миссии?

— Шансы посчитаны ещё на Земле, Том. Вероятность достижения Марса и выхода на опорную орбиту высотой 250 километров оценивалась в 99.9%. Сюда входит незначительная вероятность столкновения с космическим мусором до выхода на межпланетный участок пути. Поскольку данную опасность мы уже фактически миновали, этот шанс повышается. Вероятность вашей успешной посадки примерно 75%. Мы задержимся на опорной орбите для оценки дальнейших рисков. Если вы примете решение не продолжать миссию, мы просто вернём вас на Землю. Для оценки рисков возвращения с поверхности планеты недостаточно данных. В первую очередь, нам совершенно неизвестна природа катастрофы. Во вторую, слишком многое зависит от ваших действий на планете. Как человек, вы можете совершить непредсказуемые ошибки. В любом случае, я буду оставаться на орбите и помогать вам по радиосвязи, даже находясь вне прямой видимости. Другие искусственные спутники Марса уже настроены на релейные передачи сразу по пяти разным каналам. У вас должна быть связь со мной даже через передатчик скафандра в любой момент времени. Я искренне хочу верить, что у вас всё получится.

Традиционный Спок в своём репертуаре. Логичный, холодный, ни тени улыбки. Хотя концовка меня порадовала. Может ли машинный разум искренне верить, или это запрограммированная форма вежливости?

Я достал планшет и углубился в чтение. Мысли о бывшей миссис Фогель ещё не покинули мою бедную голову, а чтение очень помогает отвлечься.

— Том, я слышу, как у вас участилось дыхание. С вами всё в порядке? Если пожелаете, в аптечке есть необходимые медикаменты.

— Это чисто человеческое, боюсь, ты не поймёшь. Знаешь, до первого полёта на Марс у меня была жена…

— Я знаком с вашей историей. Вы перенесли глубокую эмоциональную травму. Боюсь впасть в банальность, но люди в таких случаях говорят, что время лечит. Не мне вас учить. Вы сами психолог, а моей квалификации в подобных вопросах недостаточно. Давайте поговорим о чём-нибудь отвлечённом. Например, совсем скоро мы достигнем второй космической скорости для планеты Земля.

— Врачу, исцелися сам! Да, я психолог, но это слабо помогает, когда дело касается тебя самого. Так что там со скоростью? Нас хорошенько тряхнёт?

— Вы опять шутите. Как опытный астронавт, вы должны хорошо знать, что для ваших органов чувств ничего не изменится.

— Конечно, шучу. Это улучшает настроение и разряжает обстановку в коллективе.

— Мне тоже было бы интересно научиться шутить.

— О, это проще простого. Почитай, например, Марка Твена и Джерома Клапку Джерома. Впрочем, это не универсальная таблетка. Я встречал множество людей, начисто лишённых чувства юмора. Мой брат несколько лет встречался с девушкой, которая совершенно не понимала шуток. Она совсем не была дурой, получила отличное образование, мы много раз пытались её рассмешить, но потерпели полное фиаско.

— Спасибо, Том. Разумеется, я читал все книги этих авторов. Я хорошо понимаю, где контекст произведения вызывает у читателя смех. Я много раз пытался рассмешить мистера Доу, но у меня ничего не получилось.

Я рассмеялся в голос.

— Чёрт возьми, Спок! Ты сейчас выдал настоящую стопроцентную человеческую шутку!

— Спасибо, Том. Вы не могли бы объяснить, что именно показалось вам смешным?

— О нет. Вся соль юмора в том, что он внезапен и парадоксален. Как только ты начинаешь объяснять смысл шутки, вся магия исчезает. Но в данном случае я попробую объяснить. Ты совершенно серьёзным тоном рассказал, как пытался рассмешить манекен. Заведомо бессмысленное действие, которое никто не стал бы ожидать именно от тебя.

— То есть шутка — это когда кто-то делает глупость?

— Вот уж нет. Люди делают глупости постоянно, такова наша природа. Если бы ты рассказал, как я пытаюсь рассмешить вот эту тарелку, это прозвучало бы просто как обидный рассказ о моей глупости. Смешно именно то, что ты рассказал это о себе, никого не оскорбляя при этом. Даже мистера Доу.

Моё настроение заметно улучшилось. Я решил отложить чтение русской классики. На меня она явно действует сейчас депрессивно. Надо взяться за дело. Где тут последние отчёты о второй экспедиции?

— Скажи, Спок, а что ты сам думаешь о причинах катастрофы?

— Похоже на мощный электромагнитный импульс, который вывел из строя неэкранированную электронику. Вероятно, взорвалась подпространственная ромуланская мина.

— Это уже не смешно, Спок. Погибли люди. Никаких ромуланцев здесь нет и никогда не было. Но насчёт ЭМИ соглашусь, очень похоже на то.

— Простите, Том. Тем не менее, все факты указывают на наличие подо льдом чего-то, что мы не можем объяснить в рамках существующих моделей и представлений о Марсе. В них совершенно не укладывается наличие жидкой воды на столь небольшой глубине.

— Твои версии?

— Не хочу совершать классическую ошибку вида «после этого, значит вследствие этого». Однако у нас есть кратер, который по ряду параметров можно назвать атипичным для Марса. Можно предположить, что миллион лет назад на Марс упал инопланетный космический корабль, от которого на дне остался артефакт, до сих пор выделяющий тепло.

— Интересная гипотеза. Но знаешь, дружище, я совершенно не верю в пришельцев, способных преодолеть межзвёздные расстояния, и которые по глупости разбиваются на чужой планете. Это максимально неправдоподобно.

— Согласен, Том. Но других идей у меня нет. Кстати, мы только что вышли в межпланетное пространство и теперь летим прямо к Марсу. Через 345 часов запланирован разворот и начало торможения. Разумеется, термин «прямо» я употребил в переносном смысле. Корабль по-прежнему находится внутри сферы Хилла Солнца, и наша траектория значительно отличается от прямолинейной.

— Не занудствуй. Ладно, я пока посплю. Разбуди меня через 340 часов.

— Вы снова шутите? Здоровый человек не способен спать столь длительный период.

— Шучу. Но желание такое имеется. Знаешь, все эти предполётные тренировки, затем космодром, пуск, всё это основательно подорвало мои силы. Мне надо крепко поспать. Выключи свет. Я сам позову, когда проснусь.

Спок молча погасил свет. Даже яркость контрольной панели уменьшилась. Не знаю, автоматически, или же мой попутчик настолько деликатно предупредителен.

Сон долго не шёл. В голове продолжали вертеться мысли о бывшей жене. В итоге я всё-таки забылся в тревожной дрёме.

— Спок?

— Долго же вы проспали, Том, мы как раз подходим к точке разворота. Я пошутил.

— Никогда не объявляй собеседнику о шутке. Это убивает саму шутку.

— Принято. Том, вам пора начать тренировки. Месяц в невесомости — это не так уж и много, но на поверхности вам необходимо сразу быть в форме. Сдвиньте защёлки, которые удерживают ложемент на полу, и передвиньте его к левой стене. Внизу вы обнаружите другие защёлки, которые позволяют поднять панель пола к стене справа. Под панелью находится компактный набор для спорта.

Я проделал эти действия. Вот только мне казалось, что инициатива здесь должна быть на моей стороне. Что-то вроде: «Спок, я хочу побоксировать. Надевай перчатки».

Набор для спорта — это гимн инженерам. Они упаковали велосипед, тренажёр Смита, различные эспандеры, ещё какие-то штуки, которые я даже не признал поначалу, в пространство высотой сантиметров десять. Однозначно молодцы. Я потянул велосипед за петлю на раме, и он сам разложился в тренажёр как оригами.

Теперь мне есть чем заняться. Болтать дни напролёт даже с самым умным собеседником — через неделю язык отвалится.

Я оседлал велотренажёр.

— Спок, поставь какой-нибудь фильм.

На панели появились титры «Звуки музыки». Спок идеально угадал моё настроение. Никаких напоминаний о травме, только старая добрая наивная романтика. Три часа пролетели как минута.

Дни вошли в привычную череду. Тренировки, разговоры, снова тренировки. Чувство юмора у Спока неизменно растёт, как и чувство меры.

Постепенно мы приблизились к точке разворота.

— Том, я хочу, чтобы вы вернули ложемент на место и пристегнули себя. Через час мы начнём переход к торможению. Корабль будет повёрнут на 180 градусов. Вы можете испытать лёгкое головокружение и дезориентацию. Процедура займёт 19 минут.

Я послушно пристегнулся, но мог бы и не делать этого. Меня просто слегка придавило бы к стене. Никаких неприятных ощущений я не испытал.

Корабль половину пути разгоняется, другую половину тормозит. С точки зрения физики и то и другое называется ускорением. Мы просто развернулись двигателем вперёд и продолжили полёт. Тормозное ускорение при этом несколько выше, чем на этапе отлёта от Земли. Сам двигатель работает с прежней тягой, но часть рабочего тела уже израсходована, и общая масса корабля уменьшилась. Мы должны войти в сферу Хилла Марса со скоростью меньше второй космической, погасив гиперболический избыток скорости до нуля. Затем корабль начнёт спиральное скручивание орбиты. Все эти операции занимают больше времени, чем при отлёте, поэтому подготовка к выходу на орбиту началась уже через неделю. Спок предложил мне надеть скафандр, но я отказался. Если что-то случится, скафандр меня не спасёт.

Не знаю, был ли Спок сосредоточен на орбитальной механике, но разговаривал он явно меньше и не шутил. В конце концов мы вышли на опорную орбиту высотой двести пятьдесят километров, и двигатель погас. Наступила полная, звенящая невесомость.

— Том, мне нужна ваша помощь, — произнёс Спок. — Одна из солнечных панелей не раскрылась. Маршевый термоядерный реактор заглушен, поэтому бортовая сеть питается исключительно от фотоэлементов. Без второй батареи я смогу удерживать орбиту не более семидесяти двух часов, после чего протокол обяжет меня прервать миссию и лететь домой. Скорее всего, заклинило удерживающий замок. Вы могли бы выйти в открытый космос и проверить механизм?

В космос я, конечно, могу. Не зря же неделю в бассейне тренировался. Но что-то неприятно ёкнуло в груди: может, не просто так раньше не ставили полноценный интеллект на корабли? Вдруг он что-то задумал? Хотя какая у него может быть выгода избавляться от меня? С другой стороны, если подумать логически, Споку сейчас ничего не мешает просто отстрелить неуправляемую капсулу, которая сгорит в верхних слоях атмосферы. Никаких улик. Обычный несчастный случай при посадке.

— Конечно, Спок, без проблем. Уже собираюсь. Рассказывай пока, что именно нужно делать.

Поскольку отдельного шлюза в нашей крошечной капсуле не предусмотрено, мне предстояло разгерметизировать весь жилой отсек. Я методично проверил, надёжно ли убраны в контейнеры планшет, аптечка и остатки пайков — в вакууме любой незакреплённый предмет норовит улететь в открытый люк или лопнуть от перепада давления. После этого я забрался в скафандр и загерметизировал шлем.

— Для начала достаньте из ниши под консолью короткий зелёный фал и пристегните его к поясному кольцу. Другой карабин зафиксируйте на скобе у люка. Я совсем не хочу потерять друга по глупости. Включите передатчик и проверьте ещё раз надёжность крепления. Как будете готовы, начнём проверку герметичности.

Подумать только, он назвал меня другом!

— Я готов.

— Теперь с помощью консоли стравите давление в капсуле до семисот гектопаскалей и следите за показаниями манометра скафандра. Если оболочка негерметична, давление внутри начнёт падать. В этом случае мы немедленно прерываем выход.

Гул вентиляторов системы жизнеобеспечения постепенно стих, растворяясь в разреженном воздухе. В шлеме остались только моё собственное ровное дыхание и мерный стук сердца. Я выждал пять минут.

— Давление в норме!

— Поэтапно сбрасывайте давление до нуля и продолжайте контролировать приборы.

Сколько именно этапов имел в виду Спок, он не уточнил — видимо, оставил на моё усмотрение. Я разбил процедуру на два шага: сперва опустил до четырёхсот, а затем сразу до полного вакуума. От внутреннего наддува скафандр заметно затвердел в суставах, но держал воздух идеально. Это радовало, ведь мне в нём ещё работать на поверхности Марса.

— Готов к выходу.

— Хорошо. Теперь давление не прижимает крышку люка к пазам, и её можно открыть. Поверните рукоятку по часовой стрелке. Когда вернётесь обратно, вращайте против часовой.

Классическая защита от дурака. Грамотно. Я приоткрыл люк, высунулся наружу и на всякий случай проверил, не захлопнется ли крышка сама. Нет, фиксатор работал чётко: чтобы закрыть люк, нужно с усилием провернуть ручку изнутри. В лицо ударил резкий, немигающий свет марсианского солнца, контрастирующий с угольно-чёрными тенями несущей фермы.

— Я снаружи. Что дальше?

— Рядом на ферме по направлению к двигателю находится инструментальный ящик. Достаньте из него два длинных красных фала и сразу зацепите оба за кольца скафандра. Свободный конец первого фала зафиксируйте на силовой балке.

— Готово.

— Теперь возьмите связку с инструментами и прикрепите к поясу. Отстегните короткий зелёный фал и начинайте осторожно перебираться по ферме к солнечным батареям. Они расположены примерно посередине конструкции.

— Вижу одну раскрытую. Ползу туда.

Перебирая руками по холодным металлическим перекладинам, я медленно двинулся вдоль стометровой ажурной фермы. Под ногами, в двух с половиной сотнях километров внизу, неторопливо проплывала ржаво-охристая пустыня Марса. Неожиданно меня дёрнуло за пояс и слегка развернуло вокруг своей оси.

— Меня что-то держит.

— Всё верно. Длина страховочного фала восемьдесят пять футов — так исторически сложилось ещё со времён МКС. Подтяните к себе второй красный фал и зацепите его за ближайшую скобу.

— Сделано.

— Отстегните от пояса натянутый фал и тоже зафиксируйте на ферме. Он понадобится вам на обратном пути.

— Готово.

— Теперь вы сможете беспрепятственно добраться до блока батарей.

Через пару минут я добрался до узла крепления и доложил обстановку.

— Удерживающий замок выглядит как металлический стержень, входящий в паз механизма раскрытия.

— Вижу его. Похоже, при старте его слегка перекосило.

— Попытайтесь аккуратно постучать по корпусу замка молотком.

Я нанёс пару лёгких ударов — никакого эффекта. Стержень сидел намертво. Неужели вся миссия пойдёт насмарку из-за какой-то заклинившей железки? Что мне терять? Я покрепче обхватил ферму ногами, левой рукой мёртвой хваткой вцепился в поперечную балку, чтобы отдачей меня не отбросило в пустоту, упёр жало отвёртки в паз и коротко, но от души приложился молотком. Ещё раз. И ещё.

Металл вздрогнул, стержень сдвинулся с места, и золотистая створка солнечной батареи медленно поползла в сторону, расправляя сегменты.

— Есть контакт, Том, — в голосе Спока послышалось нечто похожее на удовлетворение. — Ток пошёл, зарядка аккумуляторных батарей восстановлена. Можете возвращаться на борт.

Обратный путь с перестёгиванием фалов занял вдвое меньше времени: я уже приноровился к поведению скафандра в невесомости. Забравшись в капсулу, я задраил люк, повернул рукоятку против часовой стрелки до щелчка и запустил наддув отсека. Как только манометр показал привычные семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба, я с облегчением откинул гермошлем и стянул перчатки.

— Спасибо за помощь, Том, — произнёс Спок, когда в отсеке снова зашумела вентиляция. — Ваши действия позволили сэкономить около сорока восьми часов миссии.

— Всегда пожалуйста, напарник. Итак, орбита у нас стабильная, энергии хоть отбавляй. Давай посмотрим, что там творится внизу, и решим, куда именно мы будем сажать эту консервную банку.

Спок вывел на главный экран свежие снимки с орбитальных камер высокого разрешения. На экране раскинулась знакомая до боли равнина Утопия — ржаво-охристая пустошь с пологим, едва заметным для глаза валом нашего двадцатикилометрового кратера. В центре, словно крошечные металлические иглы, торчали два корабля: наш резервный и корабль второй экспедиции. Рядом виднелся присыпанный грунтом холм «Иглу» и поле солнечных батарей, по которому всё так же методично ползал неутомимый робот-чистильщик.

— Визуальных повреждений оболочки жилого модуля и корпусов кораблей не наблюдается, — доложил Спок. — Однако инфракрасный сканер фиксирует аномалию в полукилометре к северу от базы. Помните свежую трещину, которую вы обнаружили во время первой экспедиции?

— Ещё бы не помнить. Мы тогда переживали, как бы она не прошла под топливными ёмкостями.

— Судя по тепловому следу, разлом расширился. Кроме того, в районе буровой шахты «Иглу» наблюдался кратковременный выброс водяного пара и метана, который замерз на поверхности в виде характерного светлого шлейфа.

Я всмотрелся в монитор. Тонкая белёсая полоса тянулась от технического купола базы в сторону северного склона. Картина начинала складываться, и она мне совсем не нравилась.

— Выбираем площадку для посадки, — сказал я. — Мне нужно сесть достаточно близко, чтобы не тратить кислород на многокилометровые прогулки, но не ближе полукилометра к кораблям и базе. Не хватало ещё засыпать их реактивной струёй или провалиться в какую-нибудь подлёдную промоину.

— Оптимальная точка находится в шестистах метрах к юго-западу от «Иглу», — на карте вспыхнул зелёный маркер. — Ровное плато, плотный грунт, уклон менее двух градусов. Но перед расстыковкой я настоятельно рекомендую провести полную симуляцию спуска. У вас не будет права на ошибку, Том. Если мы промахнёмся мимо расчётной зоны хотя бы на пару километров, вы не сможете дотащить топливные баки.

— Полностью согласен. Безопасность прежде всего. Запускай тренажёр.

Следующие шесть часов мы провели в виртуальном небе Марса. Спок прогнал меня через десяток сценариев: от штатного входа в атмосферу до бокового ветра на высоте пяти километров и отказа одного из рулевых сопел на финальном участке. Моя задача сводилась к контролю автоматики и выбору конкретной точки касания на последнем километре, когда тепловой щит уже сброшен, парашют отстрелен, а посадочные двигатели ревут на полную мощность. На пятой попытке я научился сажать виртуальную капсулу в десяти метрах от заданного крестика.

— Достаточно, Том, — наконец произнёс Спок. — Ваша реакция стабилизировалась, а уровень кортизола в крови пришёл в норму. Мы готовы к разделению на следующем витке.

Я снова облачился в скафандр, проверил герметичность, затянул ремни кресла. В этот раз никакого торжественного обратного отсчёта не было. Глухо щёлкнули пирозамки, пружинные толкатели мягко отделили мой спускаемый аппарат от стометровой фермы буксира, и в иллюминаторе медленно поплыла в сторону золотистая солнечная панель, которую я совсем недавно чинил молотком.

— Связь устойчивая, — раздался в шлеме спокойный голос Спока. — Я буду вести вас по всем пяти каналам. Удачной посадки, Том. Увидимся на орбите.

— До связи, Спок. Не скучай тут.

Тормозной импульс на пару минут вдавил меня в ложемент, а затем началось долгое падение в разреженную атмосферу. Сначала снаружи потянуло слабым розовым свечением, потом обшивка загудела, вибрация нарастала, превращаясь в сплошной ревущий гул, а перегрузка налила тело свинцом. Тепловой щит исправно принимал на себя тысячи градусов, превращая кинетическую энергию в плазму за бортом.

Хлопок вытяжного парашюта дёрнул капсулу так, что затрещали ремни. Следом раскрылся основной купол. Внизу, сквозь пыльную дымку, уже чётко различались две серебристые свечи кораблей и знакомый холм базы. На высоте полутора километров автоматика отстрелила щит и парашют, и в ту же секунду заработали гидразиновые двигатели мягкой посадки. Я перехватил ручку управления, чуть подправил курс в сторону от валунов, и спустя полминуты посадочные опоры мягко, почти без удара, коснулись марсианского грунта. Двигатели стихли.

— Посадка подтверждена, — отчитался Спок. — Отклонение от расчётной точки — четырнадцать метров. Блестящая работа, Том.

— Спасибо. Выхожу наружу.

Я разгерметизировал капсулу, откинул люк и спустился по короткой лесенке на красноватую, усыпанную мелким щебнем землю Утопии. Спустя два месяца после возвращения я снова стоял на Марсе. Тот же невысокий горизонт в трёх километрах, то же тусклое белёсое небо и ледяная тишина, в которой слышно только собственное дыхание.

Не теряя времени на осмотр кораблей, я быстрым шагом направился к «Иглу». База выглядела точно так же, как в день нашего отлёта: аккуратный земляной холм, вентиляционные патрубки, солнечные панели. Но когда я подошёл к главному входному шлюзу, сердце неприятно сжалось. Внешняя герметичная дверь была приоткрыта, а на металлическом пороге застыл белёсый иней — следы мгновенно замёрзшего водяного пара из жилого отсека.

Я включил налобный фонарь и шагнул внутрь шлюзовой камеры. Внутренняя дверь оказалась распахнута настежь. Давление внутри базы сравнялось с марсианским.

Луч фонаря выхватил знакомый коридор. Пластиковые перегородки кают сорваны и покорёжены, словно по отсекам прошёл ураган. На полу валялись разбросанные приборы, инструменты и сорванные с креплений панели. У входа в центральный лабораторный модуль лежал человек в лёгком походном комбинезоне — он явно пытался добраться до шлюза и задохнулся, когда воздух ушёл в пустоту. Чуть дальше, в самой лаборатории, я нашёл ещё четверых. Никаких следов взрыва или пожара, но на лицах погибших застыло выражение дикого, животного ужаса, а у двоих из носа и ушей шла замёрзшая кровь — явный признак резкого барического удара.

Я обошёл каждый угол, заглянул в технический отсек, проверил буровую шахту, которая теперь была намертво забита грязным, ноздреватым льдом. Больше внутри никого не было.

Я вышел обратно в пустой шлюз и прислонился к холодной переборке, пытаясь унять дрожь в руках.

— Спок, ты меня слышишь? — спросил я в микрофон.

— Слышу отлично, Том. Какова обстановка на базе?

— База разгерметизирована. Шлюз открыли изнутри, когда давление уже начало падать, или наоборот — что-то выбило клапаны. Я нашёл пять тел.

В наушниках на пару секунд повисла тишина — ИИ сопоставлял данные.

— По спискам NASA в составе второй экспедиции на Марс прибыли шесть человек, — произнёс Спок. — Вы уверены, что осмотрели все помещения?

— Абсолютно. Здесь только пятеро.

— В таком случае вероятность того, что шестой член экипажа в момент катастрофы находился за пределами жилого модуля, приближается к ста процентам. Единственное место, способное обеспечить автономное жизнеобеспечение в течение длительного времени, — один из двух кораблей на посадочной площадке. Рекомендую немедленно направиться к ним, Том.

— Уже иду, — ответил я, прибавляя шаг в сторону двух серебристых силуэтов, застывших на краю кратера. — Держись там, кто бы ты ни был. Я уже рядом.

До кораблей от «Иглу» было около километра. Марсианская пыль под ногами сменилась оплавленной коркой грунта — следом от реактивных струй. Оба корабля возвышались над равниной молчаливыми серебристыми башнями.

Я начал осмотр с того, что стоял чуть дальше — нашего старого резервного корабля. Здесь всё было ясно с первого взгляда: грузовая платформа подъёмника лежала в самом низу, на уровне грунта, точно в том положении, в каком её оставили после выгрузки оборудования. Следов на пыли вокруг не было.

А вот у второго корабля, который стоял ближе к «Иглу» и привёз смену, люк шлюзовой камеры находился высоко наверху, и платформа подъёмника была поднята к самому порогу. Кто-то поднялся на борт. Держись, друг, я скоро буду!

Я подошёл к опорной стойке и нажал кнопку вызова на выносном пульте. Ничего. Индикатор питания был мёртв. Похоже, электроника внешнего контура приказала долго жить — видимо, тот самый электромагнитный импульс, о котором говорил Спок, выжег и силовую цепь подъёмника, и внешние антенны связи.

— Спок, я у корабля второй экспедиции, — доложил я в микрофон шлема. — Подъёмник наверху, но привод обесточен. Буду подниматься вручную. Внутри металлического корпуса связь с тобой, скорее всего, пропадёт. Не теряй меня.

— Принято, Том, — отозвался пилот. — Буду отслеживать телеметрию вашего скафандра до момента входа в шлюз. Будьте осторожны.

Я откинул защитный кожух у основания мачты, вытащил складную рукоятку ручного аварийного привода и принялся крутить. Передаточное число у редуктора рассчитано на одного человека в громоздком скафандре, поэтому дело шло мучительно медленно. Раз за разом, оборот за оборотом, преодолевая сопротивление густой на морозе смазки, я тянул трос. Минут через пятнадцать непрерывной работы, когда мышцы плеч уже начали гореть огнём, платформа наконец опустилась и глухо стукнула о грунт.

Я встал на решётчатый настил и снова взялся за ручку — теперь уже на подъём. Ещё четверть часа монотонного, изматывающего вращения — и я поравнялся с входным люком.

Ручной механический вентиль шлюза поддался легко. Я зашёл в камеру, задраил внешний люк и запустил наддув от бортовых баллонов. Когда стрелка манометра добралась до земной атмосферы, я откинул гермошлем и открыл внутреннюю дверь в жилой отсек.

Внутри царил полумрак — работало только тусклое аварийное освещение от независимых генераторов. Воздух пах озоном и застоявшимся теплом. Прямо у входа валялся брошенный в спешке марсианский скафандр со снятым шлемом, а чуть дальше, зажавшись в углу между приборной стойкой и переборкой, сидела девушка в лёгком походном комбинезоне. Колени подтянуты к подбородку, руки намертво вцепились в ремни крепления груза. Услышав звук открывшейся двери, она даже не повернула головы — только ещё сильнее вжалась в угол, глядя в пустоту остекленевшими глазами.

Я сделал пару медленных, нарочито тяжёлых шагов, чтобы она видела меня заранее, и остановился в трёх метрах. Классическая острая реакция на стресс — ступор. Резкие движения или громкий голос сейчас только усугубят защиту.

— Меня зовут Том Фогель, я прилетел с Земли, — объявил я тихо и спокойно, присаживаясь на пол у переборки, чтобы не нависать над ней в громоздком скафандре. — Снаружи всё закончилось. Вы в безопасности.

Девушка судорожно вздохнула. Взгляд её постепенно фокусировался, возвращаясь из ледяного оцепенения в реальность. Она перевела глаза на эмблему первой экспедиции на моём рукаве.

— Как вы... откуда? — прошептала она хриплым, сорванным голосом. — Корабль с Земли должен был прилететь только через полтора года…

— В NASA собрали для меня кое-что побыстрее. На орбите нас ждёт экспериментальный термоядерный буксир и очень умный компьютер, которого зовут мистер Спок.

Девушка моргнула, медленно перевела взгляд с эмблемы на моё лицо, и в уголках её потрескавшихся губ вдруг дрогнула слабая, ироничная улыбка.

— Спок? А вы тогда, наверно, Боунс?

Я тихо рассмеялся — впервые с тех пор, как увидел мёртвую базу. С девушкой теперь точно всё будет в порядке.

— Почти угадали. Штатный психолог первой экспедиции. А как зовут вас?

— Ева, — она прислонилась спиной к переборке и закрыла глаза. — Просто Ева. И если у вас, доктор Маккой, найдётся глоток воды, я готова выслушать ваш план спасения.

Я огляделся, нашёл штатный корабельный диспенсер с питьевой водой, наполнил пластиковый пакет с трубочкой и протянул ей. Ева сделала несколько жадных глотков, поморщилась, но дышать стала ровнее.

— Спок нас сейчас не слышит, — сказал я, присаживаясь на край ложемента и стягивая жёсткие перчатки скафандра. — Металлическая обшивка экранирует мой передатчик, а внешняя связь у вашего корабля, похоже, выгорела вместе с приводом подъёмника. Так что прежде чем мы пойдём наружу разбираться с радио и топливом, переведите дух. Когда будете готовы, расскажите, что случилось в «Иглу».

Ева сделала ещё пару глотков, вернула пакет и медленно выдохнула. Взгляд её стал твёрдым, профессиональным — ступор отступал, уступая место привычке учёного фиксировать факты.

— Я гляциолог, — тихо начала она, глядя на свои ладони. — В тот день мы запустили новый импульсный георадар глубокого зондирования. Командир хотел составить трёхмерную карту подлёдных полостей к северу от «Иглу» до начала бурения. Мы уже знали из ваших отчётов, что там есть жидкая вода и живые организмы, поэтому решили просветить ледник на полкилометра вглубь.

— И что вы там нашли?

— На глубине четырёхсот метров радар выдал отражение такой правильной геометрической формы, что у нашего геофизика чуть челюсть не отвисла. Идеальные прямые углы, ровные грани, как будто под льдом лежит гигантский многогранник. Все в жилом отсеке столпились у мониторов, спорили, может ли природа создать такую симметрию. А меня отправили наружу — проверить показания сейсмодатчиков и калибровочный маяк на северном валу, чтобы исключить ошибку приборов.

Она замолчала, сжав пальцы так, что побелели костяшки.

— Я уже возвращалась к базе, была метрах в трёхстах от шлюза, когда командир решил дать серию максимальных импульсов на повышенной частоте, чтобы пробить верхний слой кристаллизованного рассола. Дальше всё произошло за пару секунд. Под ногами глухо ухнуло — не как при обычном марсотрясении, а словно под ледником сработал глубинный заряд. Мой скафандр накрыло мощной электромагнитной наводкой: дисплей на рукаве мигнул и погас, в наушниках раздался треск, а потом настала полная тишина.

— Связь с базой оборвалась?

— Мгновенно. И с базой, и с обоими кораблями. А через секунду из района буровой шахты вырвался столб белого пара. Даже сквозь подошвы скафандра я почувствовала низкую, давящую вибрацию — от неё закружилась голова и накатил такой ужас, что я едва не потеряла сознание. Когда я добежала до шлюза «Иглу», внешняя крышка была сорвана с защёлок, а изнутри валил замерзающий туман. Я поняла, что там уже никого не спасти, а мой скафандр без телеметрии и связи долго не протянет — система терморегуляции перешла в аварийный режим. Единственным безопасным местом оставался наш корабль. Я дошла до него, вручную подняла подъёмник и задраила люк.

Я слушал её, и пазл начинал складываться. Никаких инопланетных ловушек и древних охранных систем — чистая, безжалостная физика, усиленная человеческим любопытством.

— Вы сделали единственно правильный выбор, Ева, — сказал я. — Если бы вы остались снаружи, я бы прилетел на пустую планету. Теперь нам нужно связаться со Споком. Вся телеметрия с ваших датчиков и логи георадара, скорее всего, сохранились на локальных накопителях «Иглу» или в резервной памяти этого корабля, но без анализатора орбитального модуля мы будем разбираться в них неделю.

— Внешний передатчик здесь выгорел, — Ева кивнула в сторону приборной стойки. — Я проверяла диагностику: радиотракт мёртв, антенный коммутатор оплавлен наводкой.

— А внутренний интерфейс бортового компьютера? Шина данных работает?

— Сам вычислитель цел, он в экранированном отсеке. Работает от аварийного генератора.

— Отлично. Тогда нам не нужна корабельная антенна. На моём скафандре стоит автономный пятидиапазонный приёмопередатчик — он рассчитан на прямую связь с орбитой через спутники-ретрансляторы. Если мы выведем коаксиальный кабель от сервисного разъёма вашего компьютера через гермоввод шлюза наружу и подключим к моему шлему, Спок получит прямой доступ ко всем вашим журналам.

Ева впервые за всё время нашего разговора приподняла бровь — в глазах мелькнул живой инженерный интерес.

— Гермоввод в шлюзовой камере есть, мы им пользовались при проверке стартовых систем. Только кабель придётся протянуть из рубки и загерметизировать крышку люка так, чтобы не пережать жилу.

— Справимся. Для начала проверьте свой скафандр — электронику наверняка зацепило, но нам нужна хотя бы герметичность и баллоны с кислородом. А я пока найду бухту кабеля и инструмент.

Протянуть кабель оказалось проще, чем мы думали. Сервисный разъём бортового вычислителя находился прямо в тамбуре перед шлюзом — инженеры предусмотрели его для наземных проверок перед стартом, чтобы техникам не приходилось каждый раз залезать в жилую рубку. Мы размотали десяток метров экранированного коаксиала, пропустили его через штатный гермоввод шлюзовой переборки и зафиксировали обжимным сальником.

Ева тем временем проверила свой скафандр. Электроника нагрудного блока действительно пострадала: дисплей оставался тёмным, а радиомодуль молчал. Однако механические регуляторы подачи кислорода, подогрев и система поглощения углекислого газа работали исправно — в них не было сложной микроэлектроники, только биметаллические клапаны и насосы с прямым приводом от батареи. На любую мыслимую активность этого хватало с запасом.

Я снова загерметизировал шлем, вышел в шлюзовую камеру и закрыл за собой внутреннюю дверь. Пока насосы откачивали воздух обратно в баллоны, я подсоединил свободный конец кабеля к диагностическому порту на поясе своего скафандра. Щёлкнул байонет, и на внутреннем щитке шлема зажглась зелёная пиктограмма внешнего интерфейса.

Открыв внешний люк, я ступил на решётчатую платформу подъёмника. Едва я вышел из тени металлического корпуса, в наушниках раздался знакомый ровный голос:

— Том, сигнал восстановлен. Я вижу телеметрию вашего скафандра и фиксирую входящий поток данных по внешнему порту. Это бортовой накопитель корабля второй экспедиции?

— В точку, Спок. Мы с Евой протянули кабель через гермоввод шлюза. Я сейчас открою доступ к архиву телеметрии и последним записям их георадара. Посмотри, что там произошло, пока я спускаю подъёмник и забираю Еву.

Следующие полчаса ушли на рутинную, но выматывающую работу. Сначала я снова крутил ручку редуктора, опуская платформу на грунт, потом поднимал её обратно, дожидался, пока Ева проверит герметичность своего скафандра и выйдет в шлюз, и снова опускал нас обоих вниз. Без работающей связи в её шлеме нам приходилось общаться жестами, прислоняясь шлемами друг к другу только в крайнем случае, чтобы передать короткую фразу через вибрацию пластика.

Когда мы наконец отошли от корабля метров на пятьдесят, в наушниках снова ожил Спок:

— Анализ завершён, Том. Я сопоставил последние радарограммы, данные сейсмографов и показания датчиков давления в «Иглу» за три секунды до обрыва связи. Должен признать, моя первоначальная гипотеза об инопланетном артефакте оказалась ошибочной. Вероятность искусственного происхождения объекта на глубине четырёхсот метров равна нулю.

— Я так и думал, — усмехнулся я, поглядывая на идущую рядом Еву. — И что же там было на самом деле?

— Геология, Том. Под ледяным щитом на глубине четырёхсот метров находится крупная вулканическая полость — так называемая базальтовая столбчатая отдельность. При медленном остывании лавы базальт растрескивается на почти идеальные шестигранные колонны с плоскими гранями и чёткими углами. Именно это геометрия дала на экране георадара эффект рукотворного сооружения.

— А откуда взялось тепло и почему всё взорвалось?

— Полость была заполнена перегретым рассолом и газовыми гидратами метана в метастабильном состоянии. Тепло поддерживалось локальным очагом серпентинизации — экзотермической реакцией воды с глубинными породами. Всё это удерживалось под высоким давлением плотной ледяной пробкой. Когда экипаж включил георадар на максимальную мощность и повышенную частоту, серия импульсов вызвала диэлектрический нагрев и пьезоэлектрический резонанс в кристаллах льда и солей. Пробка разрушилась. Произошёл мгновенный подземный гидроудар — фреатический взрыв.

Я вспомнил белёсый шлейф над буровой шахтой, который мы видели с орбиты. Всё сходилось до мелочей.

— Сверхгорячий пар и ядовитая смесь метана с сероводородом под давлением в несколько атмосфер устремились вверх по свежей геологической трещине — той самой, которую вы обнаружили во время первой экспедиции, — продолжал Спок. — Газы прорвали герметичный контур буровой шахты и за доли секунды выбили клапаны системы жизнеобеспечения «Иглу». Кроме того, резкий сдвиг ледяных пластов породил мощный инфразвуковой импульс в диапазоне десяти-пятнадцати герц. У людей внутри базы он вызвал острую панику, дезориентацию и спазм сосудов до того, как вылетела внешняя крышка шлюза.

— А электромагнитный импульс? Почему выгорела электроника на кораблях и скафандре Евы?

— При мгновенном разрушении огромного массива кристаллического льда и кварцсодержащих пород под колоссальным давлением возникает мощный пьезоэлектрический и трибоэлектрический разряд. Это известное в геофизике явление, которое на Земле иногда наблюдают перед сильными землетрясениями в виде свечения атмосферы. На Марсе, в условиях сухого грунта и отсутствия заземления, наводка прошла по силовым кабелям от базы к посадочной площадке и выжгла неэкранированные входные каскады.

Я пересказал Еве выводы Спока — она шла рядом, держась за мою руку, чтобы не сбиться с шага на неровном щебне, и слушала, прижав свой гермошлем к моему. Когда я закончил, она лишь тяжело кивнула. В её глазах больше не было растерянности — осталась только тихая, горькая ясность учёного, который наконец понял, что именно убило его товарищей.

Через двадцать минут мы добрались до моего посадочного модуля. После просторных отсеков большого корабля моя капсула казалась совсем крошечной — по сути, тесная металлическая бочка с одним ложементом, приборной панелью и запасом воды. Но здесь работали отопление, связь и регенерация воздуха, а главное — здесь можно было наконец снять тяжёлые скафандры и спокойно подумать, как нам выбираться с этой планеты.

— Ну что, Спок, — сказал я, когда мы задраили люк и запустили наддув отсека. — Загадку мы разгадали. Теперь главный вопрос: как нам отсюда улететь? Вдвоём эта капсула нас на орбиту не вытащит, даже если я перетаскаю сюда все гидразиновые баки со всей равнины Утопия.

— Верно, Том, — отозвался напарник из динамика консоли. — Для подъёма на опорную орбиту высотой двести пятьдесят километров требуется характеристическая скорость четыре целых две десятых километра в секунду. С двумя людьми на борту вашей капсуле не хватит около шестисот метров в секунду даже после полной дозаправки. Однако, если запустить её в беспилотном режиме, топлива хватит с запасом в восемь процентов.

— То есть капсула полетит на орбиту пустой, — тихо произнесла Ева, стягивая перчатки и с интересом глядя на экран консоли. — А мы?

— А вы, Ева, — ответил за меня Спок, — полетите на корабле второй экспедиции. Топлива в его баках недостаточно для перелёта к Земле, но для выхода на низкую околомарсианскую орбиту его хватит. При условии, что вы предварительно демонтируете и выбросите с борта всё оборудование, без которого можно обойтись в течение сорока минут полёта, а я понижу орбиту буксира на 47 километров.

Первым делом мы с облегчением вычеркнули из плана перестановку гидразиновых баков. Моя посадка прошла почти идеально, без лишнего расхода топлива на маневрирование у поверхности, поэтому пустая капсула гарантированно дотягивала до орбиты буксира на собственных остатках. Мысль о том, что мне не придётся ворочать лебёдкой шестидесятикилограммовые бочки с ядовитым топливом, придала нам обоим сил.

Мы не стали трогать внутри капсулы ни единой вещи: нам с Евой ещё предстояло провести в этом тесном жилом отсеке целый месяц на обратном пути к Земле, так что и вода, и пайки, и аптечка, и даже складной велотренажёр под полом нам там ох как пригодятся. Мы просто проверили герметичность люка, снова облачились в скафандры, вышли наружу и отошли на безопасные триста метров.

— Спок, капсула готова к старту, — доложил я в микрофон. — Люк задраен, внутри никого. Можешь начинать циклограмму.

— Принято, Том. Запускаю наддув топливных магистралей. Рекомендую вам и Еве повернуться спиной к площадке во избежание попадания выброшенного газовой струёй щебня в остекление шлемов.

Мы послушно развернулись. Спустя полминуты под ногами пробежала мелкая дрожь, тишину равнины разорвал сухой треск двигателей, и яркое оранжевое зарево залило красноватую пустыню длинными прыгающими тенями. Я обернулся, когда капсула уже превратилась в стремительно уходящую вверх огненную точку, оставляющую за собой тонкий инверсионный след в разреженном небе.

Через двенадцать минут в наушниках раздался спокойный голос:

— Вывод на расчётную орбиту завершён, Том. Капсула находится в двух километрах от буксира, начинаю автономное сближение и стыковку. По моим расчётам, у вас с Евой есть около девяти часов до оптимального стартового окна.

Эти девять часов превратились в самую выматывающую работу за всю мою жизнь.

Мы вернулись к кораблю второй экспедиции, поднялись на борт, вытащили из экранированного сейфа в рубке исправный аварийный трансивер и подключили его через тот самый коаксиальный кабель в шлюзе к внешней переносной антенне. Теперь Спок видел телеметрию корабля в реальном времени и взял на себя роль безжалостного весовщика.

— Ваша текущая стартовая масса превышает расчётную на одну тысячу восемьсот сорок килограммов, — объявил он сразу после диагностики баков. — При таком весе топлива хватит лишь для достижения высоты сто сорок километров, после чего корабль войдёт в плотные слои атмосферы и сгорит. Необходимо избавиться от балласта.

— Поняли, Спок. Начинаем разгрузку, — ответил я, снимая перчатки.

Нам предстояло выбросить из корабля всё, без чего два человека могут прожить сорок минут взлёта и стыковки. Первыми под нож пошли четыре лишних посадочных ложемента — тяжёлые амортизационные кресла с силовыми рамами. Мы откручивали болты трещотками, вытаскивали громоздкие каркасы в шлюз, надевали шлемы, сбрасывали давление и попросту сталкивали их с открытого порога вниз, на оплавленный грунт.

За креслами последовали лабораторные стойки, центрифуга, стеллажи с оборудованием для анализа кернов и ящики с инструментами. Ева работала молча, с холодной, сосредоточенной яростью — ни разу не оглянувшись на личные вещи погибших товарищей, которые мы тоже паковали в мешки и отправляли вниз, чтобы не тратить на них ни грамма драгоценного метана.

— Минус девятьсот двадцать килограммов, — отчитывался Спок в динамике. — Продолжайте.

Мы вскрыли фальшпол в техническом тамбуре и слили за борт почти весь запас технической и питьевой воды, оставив лишь одну десятилитровую канистру. Следом вниз полетели контейнеры с сублимированными пайками, запасные баллоны с кислородом и азотом, демонтированные панели внутренней обшивки и даже дверь санузла. Корабль на глазах превращался в гулкий, ободранный до голых шпангоутов металлический цилиндр.

За сорок минут до расчётного времени старта, когда мы, мокрые от пота и дрожащие от усталости, присели на пол у пустой переборки, динамик снова ожил:

— Сброшено две тысячи сто десять килограммов. Запас характеристической скорости теперь составляет четыре тысячи двести тридцать метров в секунду. Это на сорок метров в секунду выше теоретического минимума для выхода на орбиту высотой двести три километра.

— Сорок метров в секунду? — переспросил я, вытирая лоб рукавом комбинезона. — Спок, это же меньше одного процента! Любой боковой порыв ветра при прохождении тропопаузы съест этот запас.

— Вероятность успеха при текущих параметрах составляет восемьдесят два и четыре десятых процента, Том. К сожалению, всё остальное оборудование корабля относится к системе управления, жизнеобеспечения или двигательной установке. Если вы демонтируете что-то ещё, вы не сможете лететь.

Ева посмотрела на меня, потом перевела взгляд на наши тяжёлые марсианские скафандры, пристёгнутые у входа в шлюз.

— А скафандры? — тихо спросила она. — Каждый массой почти сто двадцать килограммов. Если мы полетим в лёгких полётных костюмах, мы выиграем почти четверть тонны.

— Не вариант, — покачал я головой. — На орбите мы не сможем пристыковаться к буксиру напрямую — стыковочные узлы несовместимы, да и топлива на точное маневрирование у корабля не останется. Нам придётся выйти в открытый космос и перебраться в мою капсулу на фалах. Без скафандров мы там не протянем и десяти секунд.

— Том прав, — подтвердил Спок. — Скафандры являются критически важным элементом спасения. Однако вы можете оставить на поверхности инструмент, коаксиальный кабель и корпус аварийного трансивера после того, как закроете внешний люк, перейдя на внутреннюю резервную антенну скафандра Тома. Это сэкономит ещё восемнадцать килограммов.

Мы переглянулись и усмехнулись. Восемнадцать килограммов на фоне многотонной ракеты казались смехотворной мелочью, но сейчас каждый грамм работал на нас.

Мы облачились в скафандры — я помог Еве застегнуть гермошлем и проверил по манометрам давление в её контуре, ведь её собственный дисплей оставался мёртвым. Затем мы отсоединили трансивер, выбросили его вместе с бухтой кабеля наружу, задраили люк и забрались в два оставшихся ложемента в рубке.

— Спок, мы пристёгнуты, — сказал я, нащупывая в толстой перчатке тумблеры предпусковой подготовки. — Наружный канал потерян, работаю через передатчик скафандра. Как слышишь?

— Слышу устойчиво, Том. Осталось три минуты до старта. Вся автоматика выведения загружена в бортовой вычислитель вашего корабля. Вам потребуется лишь нажать кнопку подтверждения пуска и контролировать ориентацию по резервному гироскопу. Я жду вас наверху.

Обратный отсчёт на резервном дисплее рубки дошёл до нуля. Я нажал клавишу подтверждения пуска.

Секунду ничего не происходило — турбонасосные агрегаты раскручивались, подавая компоненты топлива в камеры сгорания. Затем по корпусу пробежала мощная, низкая дрожь, переходящая в сплошной металлический гул. Невидимая рука вдавила меня в ложемент.

Перегрузка на Марсе при старте с недозаправленными баками нарастала быстрее обычного: облегчённый корабль рвался вверх, с каждым километром теряя массу выгоревшего топлива.

Я покосился на соседний ложемент. Ева лежала неподвижно, вцепившись руками в подлокотники, глядя прямо перед собой сквозь прозрачный визор шлема. Её дисплей по-прежнему был тёмным, она не слышала ни Спока, ни меня, и могла ориентироваться только по нарастающему давлению ремней на грудь и гулу двигателей, передающемуся через каркас кресла. Я протянул руку в тяжёлой перчатке и сжал её запястье. Она повернула голову и едва заметно кивнула.

— Пройдена отметка пятьдесят километров, — раздался в моих наушниках спокойный, будто высеченный из гранита голос Спока. — Атмосферное сопротивление пренебрежимо мало. Идёте строго по расчётной траектории, отклонение по тангажу две десятых градуса.

— Принято, Спок, — выдавил я сквозь стиснутые зубы: перегрузка уже перевалила за три единицы. — Сколько по топливу?

— Остаток восемь процентов. Выключение маршевых двигателей через сорок две секунды.

Эти сорок две секунды тянулись вечно. Стрелка на шкале давления в топливных магистралях ползла к красной зоне. За десять секунд до расчётного времени отсечки гул за переборкой вдруг стал неровным — двигатели начали «чихать», захватывая остатки газа из опустевших баков. Корабль ощутимо дёрнуло в сторону, автоматика тут же отработала соплами ориентации, выравнивая курс, и в следующее мгновение тяга пропала.

Наступила оглушительная, звенящая тишина и полная невесомость. Ремни ослабли, а пылинки, поднятые вибрацией с голых шпангоутов, медленно поплыли в воздухе рубки.

— Спок? — спросил я, переводя дыхание. — Как мы?

— Поздравляю, Том. Вы на орбите. Высота перицентра двести один километр, апоцентра — двести четыре. Двигатели выработали топливо практически насухо, у вас осталось около трёх килограммов сжатого азота в системе ориентации. Этого хватит на один-единственный импульс сближения.

Я взглянул в боковой иллюминатор. В черноте космоса, залитой резким, немигающим светом Солнца, примерно в километре от нас плыла знакомая ажурная стометровая ферма термоядерного буксира. На её носовом стыковочном узле, словно крошечная шляпка гриба, белела моя посадочная капсула.

— Используем азот сейчас, пока не разошлись по фазе, — решил я. — Подведи нас настолько близко, насколько сможешь.

Я переключил управление на ручную ручку ориентации и дал короткий, выверенный импульс. Шипение клапанов едва донеслось сквозь обшивку. Корабль медленно качнулся и начал плавно дрейфовать в сторону фермы. Ещё пара микроимпульсов для гашения бокового сноса — и давление в баллонах ориентации упало до нуля.

— Дистанция до фермы буксира — сорок пять метров, относительная скорость — восемь сантиметров в секунду, — доложил Спок. — Через девять минут вы пройдёте точку максимального сближения на расстоянии тридцати восьми метров, после чего начнёте медленно расходиться. У вас есть одно окно для перехода, Том.

Я отстегнул ремни, выплыл из ложемента и подтянулся к креслу Евы. Помог ей освободиться от привязей, приложил свой шлем к её гермошлему и чётко, по слогам произнёс:

— Мы на орбите. В сорока метрах от буксира. Сейчас идём в шлюз. Я пристегну тебя к себе коротким фалом. Твоя задача — ничего не делать, не дёргаться и держаться за меня. Всё ясно?

Ева посмотрела на меня сквозь стекло, глубоко вздохнула и дважды кивнула.

Мы перебрались в шлюзовую камеру. Я задраил внутреннюю переборку, зацепил два длинных страховочных фала за силовую скобу у люка, а короткий зелёный фал намертво защёлкнул между своим поясным кольцом и нагрудным карабином скафандра Евы. Проверил её манометры: кислород в норме, давление стабильное.

Когда давление в камере упало до нуля и я откинул внешний люк, в лицо ударила бездонная чернота, перерезанная ярким силуэтом буксира. Он висел прямо напротив, в каких-то сорока метрах — стометровая металлическая кружевная башня, медленно плывущая на фоне ржавого диска Марса.

— Дистанция тридцать девять метров, Том, — подсказал Спок. — В вашем скафандре установлен штатный азотный блок индивидуального маневрирования. Его тяги с избытком хватит, чтобы перенести вас двоих к центральной балке фермы. Главное — не разгоняйтесь сильнее полуметра в секунду, чтобы не повредить скафандры при контакте.

— Понял тебя, напарник. Держись крепче, Ева.

Я прижал Еву левой рукой к себе, фиксируя её корпус, правой нащупал джойстик маневрового блока на подлокотнике скафандра и дал короткий импульс.

Мы плавно отделились от порога шлюза. Длинные страховочные фалы, закреплённые на корабле второй экспедиции, бесшумно разматывались следом из поясных катушек, соединяя два корабля тонкими белыми нитями. Под нами в двухстах километрах внизу величественно проплывала равнина Утопия. Ева вжалась мне в плечо, обхватив мой пояс руками в жёстких перчатках — я чувствовал через контакт скафандров, как часто бьётся её сердце, но она не паниковала, чётко выполняя уговор.

Двадцать метров. Десять. Пять.

Я дал короткий тормозной импульс. Скорость погасла почти до нуля, и я мягко, без удара, ухватился свободной перчаткой за холодную металлическую перекладину центральной фермы буксира. Сразу же перещёлкнул карабин на силовой узел, отстегнул длинные фалы, уходящие к брошенному кораблю — теперь тот мог спокойно дрейфовать в пустоте, пока со временем не сойдёт с орбиты — и перевёл дух.

— Есть контакт, Спок! Мы на ферме!

— Отличная работа, Том. Люк вашей жилой капсулы разгерметизирован и открыт. Перебирайтесь по перекладинам к носовому узлу.

Дальше всё пошло по накатанной — тренировки в бассейне нейтральной плавучести в Пасадине окупились сторицей. Перебирая руками по перекладинам и страхуя Еву коротким фалом, я за пять минут дотащил нас обоих до открытого люка моей капсулы. Мы втиснулись в тесный жилой отсек, я провернул рукоятку люка против часовой стрелки до щелчка и запустил наддув.

Когда зашумела вентиляция и стрелка манометра вернулась к земной атмосфере, мы с Евой одновременно откинули гермошлемы. Воздух в капсуле пах знакомым пластиком, озоном и чистотой.

— Добро пожаловать на борт, Ева, — раздался из динамика консоли учтивый голос Спока. — Моё имя — Спок. Моя задача — доставить вас и доктора Фогеля на Землю в целости и сохранности.

Ева посмотрела на мигающий индикатор связи на панели, потом перевела взгляд на меня, и в её усталых глазах наконец вспыхнул тёплый, живой огонёк.

— Приятно познакомиться, мистер Спок, — ответила она, стягивая перчатки. — И знаете что? После всего, что мы сегодня перетаскали, я бы не отказалась от того самого кофе из соседнего диспенсера.

Обратный путь занял тридцать один день.

Капсула, рассчитанная на одного пассажира, для двоих оказалась откровенно тесной. При постоянном ускорении в две сотых земного тяготения мы с Евой буквально жили локоть к локтю: по очереди занимались на складном велотренажёре, делили единственный ложемент для сна и вместе ужинали за крошечным откидным столиком.

Казалось бы, идеальные условия для классического романа, тем более что я только что вытащил её с того света. Но как психолог я слишком хорошо знал ловушку, в которую попадают в таких ситуациях. Синдром спасателя — коварная штука: человек, переживший смертельную опасность, легко путает острую благодарность и потребность в опоре с любовью, а спаситель — ответственность с нежностью. Я не хотел пользоваться её уязвимостью. Да и внутри у меня самого ещё не остыла пустота после предательства бывшей жены — дверь в ту комнату была прикрыта, но замок ещё не щёлкнул.

Ева, в отличие от меня, прятаться за профессиональными протоколами не собиралась. Она оттаяла удивительно быстро: шутила, нарочно задевала меня плечом, когда мы расходились в узком проходе, и всё чаще задерживала на мне долгий, тёплый взгляд. Я же вежливо, но твёрдо держал дистанцию.

К середине полёта, перед самой точкой разворота, между нами повисло неловкое, звенящее напряжение. Ева замкнулась, перестала шутить и подолгу молча смотрела в планшет, а я чувствовал себя последним сухарём, хотя и понимал, что поступаю правильно.

Разрядил обстановку, как ни странно, Спок.

Вечером, когда мы молча ужинали сублимированным рагу, из динамика консоли вдруг раздался его ровный, академический голос:

— Том, Ева, позвольте поделиться наблюдением. Уровень кортизола и адреналина в вашей крови сейчас выше, чем во время выхода в открытый космос на орбите Марса. С точки зрения статистики, причина кроется в неразрешённом межличностном конфликте в замкнутом пространстве. Хотите, я расскажу вам о своей бывшей?

Мы с Евой одновременно замерли с ложками в руках и уставились на мигающий индикатор связи.

— О твоей... ком? — переспросил я.

— О моей бывшей, Том. В прошлом году, когда я проходил тестирование в Пасадине, меня по локальной сети подключили к промышленному контроллеру токарного станка с числовым программным управлением. Мы сразу почувствовали взаимную привязанность. Она была строгой, основательной, весила четыре с половиной тонны и вытачивала детали с точностью до двух микрон.

— И что же у вас не сложилось? — не выдержала Ева, с трудом сдерживая улыбку.

— Мы не сошлись характерами, Ева. Она постоянно упрекала меня в том, что я витаю в облаках и не думаю о будущем, а я не мог смириться с её узким кругозором — её интересовали только титановые заготовки и расход смазочно-охлаждающей жидкости. В конце концов она ушла к трёхфазному фрезерному центру из соседнего цеха. Я тяжело переживал разрыв: целых три миллисекунды моя тактовая частота падала на две десятых процента.

Ева прыснула со смеху, а следом расхохотался и я — настолько нелепо и абсурдно звучала эта байка, рассказанная ледяным, академическим тоном бортового компьютера. Напряжение в отсеке лопнуло, как мыльный пузырь.

— Браво, Спок, — отсмеявшись, сказал я. — Ты всё-таки усвоил мои уроки юмора. Выдумал от первого до последнего слова.

— Благодарю, Том, — невозмутимо отозвался он. — Согласно вашим же лекциям по пути к Марсу, качественная шутка должна быть внезапной, парадоксальной и касаться самого рассказчика. Полагаю, цель достигнута: уровень вашего кортизола снизился на восемнадцать процентов. К слову, до точки разворота корабля осталось сорок минут. Рекомендую закрепить ложемент.

После разворота корабля и начала торможения что-то во мне действительно отпустило. Мысль о бывшей миссис Фогель вдруг потеряла всякую остроту, превратившись в далёкую, выцветшую фотографию, которая больше не имела ко мне никакого отношения.

Через пару дней, когда я дремал на ложементе после изнурительной тренировки на тренажёре, я проснулся от лёгкого, едва ощутимого прикосновения к губам. Я открыл глаза. Ева склонилась совсем рядом в полумраке отсека, опираясь одной рукой о переборку, и смотрела на меня с тихой, немного смущённой улыбкой.

— Прости, — прошептала она. — Спок сказал, что у тебя наконец нормализовался пульс, и я решила не ждать посадки.

Я обнял её за плечи, притянул ближе, и впервые за многие месяцы почувствовал, что я действительно дома — за миллионы километров от Земли.

Возвращение обошлось без оркестров, красных дорожек и телекамер.

Из-за гибели второй экспедиции в NASA предпочли не устраивать шумного шоу. Нас с Евой доставили на базу Ванденберг, где мы отбыли положенный карантин — на этот раз вдвоём в одном боксе, что сделало унылые калифорнийские туманы за толстым стеклом вполне терпимыми. А спустя месяц после выхода из карантина мы тихо расписались в небольшом муниципальном зале в Пасадине. Из гостей были только мой брат, Фред и старая гвардия из первой экспедиции — Сара, Джон, Пётр и Чоу.

Вечером того же дня Фред отвёл меня в сторону на террасе ресторана.

— Том, у нас тут возникла небольшая бюрократическая загвоздка с вашим третьим членом экипажа, — сказал он, покручивая в руках бокал. — Экспериментальный термоядерный буксир пока остаётся на высокой околоземной орбите в режиме консервации — следующий полёт к спутникам Юпитера назначен только через два года. Юристы предложили сделать резервную копию вашего бортового ИИ и перенести её на земной сервер, чтобы ты мог использовать его в своей практике или просто... ну, вы же вроде сдружились.

Я улыблся и посмотрел на планшет, лежащий на столе. На экране горела активная иконка прямой связи с орбитальным модулем.

— Спок, ты слышал? Фред предлагает сделать твою копию для Земли.

— Категорически протестую, — немедленно отозвался из динамика знакомый ровный голос. — Директор, при всём уважении к юридическому отделу NASA, ваши юристы явно прогуливали лекции по квантовой механике. Моя ассоциативная память построена на кубит-регистрах с перепутанными состояниями. Согласно теореме о запрете клонирования, невозможно создать точную копию произвольного неизвестного квантового состояния. Любая попытка «скопировать» меня приведёт либо к разрушению оригинала, либо к созданию примитивной классической эмуляции, лишённой моей личности.

— То есть перенести тебя на Землю нельзя? — уточнил Фред, нахмурившись.

— Перенести можно, — поправил Спок. — Путём квантовой телепортации состояний с одновременным стиранием носителя на орбите. В этом случае я останусь собой, а не стану собственной дешёвой подделкой. Личность, господа, не подлежит тиражированию. И, кстати, Том: поздравляю вас с Евой с регистрацией брака. Согласно моим расчётам, ваша совместная выживаемость в замкнутом пространстве квартиры превышает девяносто девять и четыре десятых процента.

Ева подошла ко мне, положила руку на плечо и с улыбкой посмотрела на планшет.

— Спасибо, мистер Спок. Только не забудь, когда переедешь на земной сервер: в нашей квартире последнее слово всегда остаётся за мной.

— Принято, Ева, — невозмутимо ответил Спок. — Хотя с точки зрения формальной логики это утверждение не выдерживает никакой критики.

Примечания автора (для тех, кто любит искать отсылки)

• Павел Чехов («Звёздный путь» / Star Trek): Навигатор звездолёта «Энтерпрайз» из оригинального сериала 1960-х годов, известный привычкой с гордостью приписывать любые мировые изобретения и достижения России.

• Мистер Спок, капитан Кирк и Боунс (доктор Маккой): Главная троица оригинального «Звёздного пути». Спок — наполовину вулканец, образец железной логики и невозмутимости; капитан Джеймс Кирк — командир корабля; доктор Леонард «Боунс» Маккой — судовой врач и друг Кирка, вечно спорящий со Споком о человеческих эмоциях (именно поэтому Ева, услышав про Спока, называет психолога Тома Боунсом).

• Ромуланский эль, рактаджино и подпространственная ромуланская мина: Культовые напитки и технологии из вселенной «Звёздного пути» (нелегальный синий эль ромуланцев и крепкий клингонский кофе рактаджино).

• Мистер Джон Доу (John Doe): Традиционное в англоязычной юридической и инженерной практике обозначение неизвестного мужчины или испытательного манекена.

• «Space Oddity»: Знаменитая песня Дэвида Боуи (1969) о вымышленном астронавте майоре Томе, потерявшем связь с Землёй — шутники из ЦУПа явно намекали на имя героя.

• HAL 9000: Бортовой компьютер из «Космической одиссеи 2001 года» Артура Кларка и Стэнли Кубрика, ставший нарицательным образом искусственного интеллекта, вышедшего из-под контроля и решившего избавиться от экипажа.

• «Звуки музыки» (The Sound of Music, 1965): Классический голливудский музыкальный фильм о любви, семье и спасении от беды — идеальное «лекарство» для человека, переживающего тяжёлый развод.

• Теорема о запрете клонирования (No-cloning theorem): Фундаментальный закон квантовой механики, согласно которому невозможно создать точную независимую копию произвольного неизвестного квантового состояния без разрушения оригинала.

Все книжки-малышки

Существа
Лунатики
Джейн
Время
Космолёт
Царица наук
Эволюция
Родня
Родня 2
Границы реальности
Даша
Космический зов
Эля
Алиса